reforef.ru 1 2 3 4
Несколько кавалерийских вопросов

Выпуск II

1. Место конницы в бою и причины неустойчивости взглядов на работу и назначение конницы

2. Подготовка офицеров к командованию отрядами

3. О призах, выдаваемых офицерам за скачку и езду

4. Маллеин, как мера искоренения сапа в полках 

Издал В. Березовский

Комиссионер Военно-учебных заведений

Санкт-Петербург, 1910.  

Место конницы в бою и причины неустойчивости взглядов на работу и назначение конницы

К сожалению, в последнее время вновь часто приходится читать статьи, проводящие тот взгляд, что, в виду усовершенствования огнестрельного оружия, способов борьбы и современных боевых порядков, кавалерия утратила свою роль на полях сражения, и что грозные когда-то атаки конницы перешли в область славных преданий. В лучшем случае авторы этих статей благосклонно соглашаются оставить этому отжившему свое время, роду оружия некоторую роль при стратегических разведках и преследовании разбитого противника.

Встречающиеся все реже и реже сторонники кавалерийских атак, у которых все же между строк сквозит недоверие к ним, рекомендуют воспитывать конницу в мирное время так, чтобы она была в состоянии проходить быстрыми аллюрами большие пространства и, не утомляя лошадей и оставаясь способной к бою, в возможно короткое время проскакивать обстреливаемые противником площади. Следовательно, из этого взгляда мы не можем не сделать вывода, что кавалерии нет места на самом поле сражения, а ее приходится вызывать откуда-то издали.

Так ли это на самом деле?

Мне сдается, что приведенные взгляды в корне неправильны.

На мой взгляд, место для конницы на полях сражения не только всегда найдется, но ее место именно там и даже в возможной близости к передовым частям пехоты.

На ответ, что это трудно и невозможно, я отвечу, что невозможного на свете нет и что на войне все трудно, но это именно и есть та причина, почему наша конница должна быть подготовленной и уметь более чем в былое время, применяться и пользоваться местностью, уметь пробираться по таким дебрям, которые в прежнее время она избегала, должна принимать такие строи, в которых она, возможно, менее терпит от огня, и уметь скрываться за такими предметами, которыми она прежде пренебрегала, но место конницы всегда в первых рядах сражающихся. Только тогда она может быть в состоянии воспользоваться минутой и нанести своевременный, неожиданный и губительный удар противнику.


Нахождение же конницы в далеком резерве, в тылу или на флангах растянутых ныне позиций и вызов ее оттуда в нужную минуту никогда ни своевременным, ни неожиданным для противника быть не может, а, следовательно, делают конницу совершенно лишней в составе сражающихся на позициях корпусов и отрядов и роль ее сведется только к наблюдению за флангами.

Что всякая конница должна быть втянута и быть способной проходить большие пространства скорыми аллюрами - в этом, конечно, сомнения быть не может, но этой быстротой она должна обладать, как мне кажется, не для того, чтобы проходить перед атакой обстреливаемые противником открытые площади (допускаю это только, как редкий частный случай), а для того, чтобы неожиданно появляться в тех местах, где ее менее всего ждет неприятель, нанести ему в этом месте поражение и исчезнуть бесследно, чтобы появиться так же неожиданно в другом месте.

В успешность атак, веденных по открытому месту, я не верю по той причине, что обнаруженная пехотой или артиллерией кавалерийская атака, хотя бы только за две версты - никогда до атакуемых частей дойти не может, а если дойдет, то дойдет в таком разреженном и расстроенном виде, что атака эта результатной быть не может. За три минуты, которые потребуются коннице для прохождения двух верст, нервы всякой пехоты успеют успокоиться, а видя губительное воздействие своего огня на беззащитно несущуюся на нее конницу, даже самая плохая пехота, приобретет уверенность и необходимое ей спокойствие.

Совершенно другое впечатление и несомненный успех сулит неожиданная атака конницы; только она в состоянии одним своим появлением смутить самую лучшую и стойкую пехоту и, не считаясь с ее численностью, привести ее в полное расстройство и сделать к дальнейшему бою неспособной. Но для этого первым условием является присутствие конницы на поле сражения, умение ее видеть, так сказать, над противником скрываясь от его взоров, умение оценить и выбрать минуту и, не страшась потерь, ею воспользоваться.


Не больно ли видеть, что нашим будущим кавалеристам, вместо того, чтобы внушать им неоспоримую истину, что нет противника, который мог бы устоять против своевременной и стройной кавалерийской атаки, что неуспех такой атаки и неудачные действия конницы находят объяснения только в неумелости воспользоваться местностью, в горячности или неспособности ее начальника, - им со школьной скамьи уже толкуют о том, что роль кавалерии утрачена, а на маневрах они видят, что если у противника есть хоть один пулемет или пехота дала хоть один только залп, то целые кавалерийские части присуждаются к бездействию.

Во всех почти учебниках тактики мы находим, что кавалерия - такой дорогой род оружия, который надо беречь, дабы не подвергать напрасным потерям.

Напрасные, т.е. бесцельные, потери на войне - преступление, будь они в пехоте, артиллерии или кавалерии, это не подлежит сомнению, но исходя из той же истины, что кавалерия дорогой род оружия, стоящий больших денег государству, я пришел бы к совершенно другому выводу, а именно, что кавалерия, жертвуя собою в военное время и неся большие потери для достижения общих целей совокупно с другими родами оружия, должна вернуть государству те громадные средства, которые в мирное время тратятся на ее содержание.

Сбережение кавалерии должно пониматься в смысле сбережения ее конского состава, но не в бою, а до боя, в непереутомлении его ординарческой службой, не держании лишнее время под седлом, не изнурении сторожевой службой и не гонении бесцельно на разведки, т.е. не назначая два и три разъезда туда, где один легко справится с задачей. Одним словом, надо уметь беречь кавалерию там, где обыкновенно ее не берегут, и жертвовать ею там, где ее в последнее время почему-то стали сберегать.

Наши пехотные начальники никак не могут свыкнуться с мыслью, что лошадь не машина, а живое существо, требующее отдыха и корма, и что если этот живой организм надорвать с первых дней кампании, то он откажется служить на время всей войны и вместо важного фактора победы превратится в обузу.


Но, как только раздался первый выстрел, сбережение конницы неуместно, ее место в конном или пешем строю, но непременно в первых рядах сражающихся частей, она должна жертвовать собой, нести громадные потери и добиться громадных результатов.

Перемените, господа, взгляд на назначение, воспитание и требования, предъявляемые коннице, сразу переменится и ее работа и значение на полях сражения; не будет она тогда во время набега таскать за собою целые транспорты, не будут десятки полков оставаться в бездеятельности во время генеральных сражений и к коннице вернутся вновь те славные времена, когда она являлась вершительницею судьбы сражения и когда от ее действий зависел исход целых кампаний.

Недоверие к действию конницы на полях сражения я могу объяснить только нашим постоянным шатанием и неуверенностью в своих силах и в правильности своих убеждений.

Да, что говорить о таких принципиальных вопросах, как роль конницы на полях сражений, когда в более простых вопросах мы не можем разобраться целыми годами.

Для примера возьму действия передовых и разведывательных эскадронов. Этот ясный вопрос, казалось бы, не могущий вызвать недоразумения, дебатируется уже несколько лет и чем дольше, тем более запутывается.

Два этих необходимые, но совершенно различные вида кавалерийской службы смешали. Передовым эскадронам навязывают обязанности разведывательных, а последним - передовых и получается такой сумбур, в котором действительно трудно разобраться.

Смутило наших пишущих кавалеристов то обстоятельство, что в германском уставе не упоминается о передовых эскадронах и придается большее значение разведывательным, о том, что в том же уставе говорится о сторожевых эскадронах или частях, это видимо просмотрели; значит, не дело, а слово перепутало все понятия.

Приведу здесь те взгляды на этот предмет, которые мне не раз приходилось выслушивать и постараюсь указать на кажущиеся мне ошибки, затемняющие значение этого важного для кавалерийского дела вопроса. Одновременно коснусь и некоторых приемов организации разведки.


Приходилось, например, слышать, что разведывательные эскадроны обязаны держать между собою тесную связь.

На это могу ответить, что держание тесной между собою связи явно противоречить назначению разведывательных эскадронов, высланных в район действия противника и на далекое от своих сил расстояние, и лишает их возможности отыскать и раскрыть противника, так как разведывательный эскадрона, высланный специально с этой целью, естественно должен, возможно, скорее пройти разделяющее его от противника пространство и стремиться сделать это скрытно, обнаружение же себя высылкою разъездов, для восстановления нарушенной связи сразу же обнаружат противнику такой эскадрон и никак не могут способствовать его быстрому и скрытному движению.

Держание тесной связи между собою, ближайшая впереди фронта разведка и задержка противника входят в обязанности передовых эскадронов.

Говорили мне: "Слишком сильный разъезд вреден потому, что ослабляет конницу отряда, труднее и медленнее передвигается, с большим трудом скрывается от взоров противника", а вместе с тем рекомендуют: "При удалении противника более одного перехода от выдвинутой вперед конницы предпочесть высылку целых разведывательных эскадронов" и даже указывали, что от 6-ти эскадронного полка следует высылать один или два эскадрона.

Не отрицая того, что в некоторых исключительных случаях (как то, при появлении на известной местности большого количества неприятельских мелких разъездов и там, где требуется сила, чтобы прорвать сторожевое охранение противника и т.п. случаях), обстановка может вызвать необходимость высылки на разведку целого эскадрона или даже дивизиона, все же полагаю, что вводить в правило обязательную, при удалении противника на один переход, высылку разведывательных эскадронов, до получения некоторых сведений о противнике опасно, так как такой способ разведки может быть принят только в силу известных данных; некоторые же начальники, считая это обязательным, будут высылать разведывательные эскадроны, не считаясь с данной обстановкою и упуская из виду, что такой способ разведки, если он не вызван необходимостью, слишком ослабляет всякую кавалерийскую часть и вряд ли окупится добытыми этими эскадронами сведениями.


При посылке каждого разведывательного эскадрона нельзя терять из виду то, что такой эскадрон, главным объектом которого является пехота или кавалерия главных неприятельских сил, для отправившего его передового кавалерийского отряда потерян и разве только может поспеть к столкновению передовых неприятельских конниц.

Приходилось мне слышать и такой взгляд, что в том случае, если разведывательный эскадрон, выполняя свою задачу, наткнется на превосходные силы противника, то должен отходить на свои главные силы и т.д.

Отступать на свои главным силы, задерживая противника, и выиграть возможно, больше времени для изготовления своего отряда, входить в обязанность передового эскадрона; разведывательный же, наткнувшись на превосходные силы неприятеля, должен уклониться и заглянуть им в тыл.

Задерживание превосходных сил для одного эскадрона возможно только тогда, когда за ним в близком расстоянии идет его отряд; удерживать же наступление противника на расстоянии целого перехода от своих сил, но, имея за собою поддержки (что и противнику не может быть неизвестным), для одного эскадрона непосильная задача.

Задерживать превосходного в силах противника, в тоже время, ведя ближайшую разведку, может только передовой эскадрон, опираясь на свои главные силы, идущие за ним в расстоянии 10-15 верст, и может задержать только такого противника, который точно не знает, что перед ним, один ли эскадрон или авангард всего отряда.

Считать разведывательные эскадроны первой завесой мне кажется ошибкой, так как, если их выслано даже много (что нежелательно в виду ослабления отряда) и им назначены районы, то все же держать связь по фронту они не могут, иначе неминуемо обнаружат себя противнику с первых же шагов.

Вступая в бой, когда они встретят равные силы и, уклоняясь от столкновения, когда оно им успеха не сулит (иначе они никаких сведений не добудут), разведывательные эскадроны, стараясь держаться данного им направления, могут быть вынуждены, во избежание столкновения или ухода от преследования, совершенно и надолго покинуть назначенный им район.


Требование оставления поста или разъезда для наблюдения за покинутым районом, а также оставление передаточного поста для доставки донесений опять только применимо передовыми эскадронами, между которыми и следующими близко за ними главными силами нет неприятеля; оставлять же такие посты в районе действий противника и при движении его вперед совершенно невозможно, так как они сейчас же будут сняты.

Завесу могут составить только передовые эскадроны, когда каждому из них намечен его путь следования и район действия, который он бросить не может, за который отвечает даже тогда, когда временно уклоняется от него для поддержки соседа. Такой передовой эскадрон, ведя непрерывную ближнюю перед фронтом разведку (от 3-х до 5-ти верст приблизительно), поддерживает тесно связь с соседями, а, наткнувшись на превосходные силы противника, задерживает их на каждом шагу и медленно отступает на свои силы.

Понятие о времени высылки наступающим отрядом таких передовых эскадронов тоже часто определяется не очень ясно, так, н.п. приходилось слышать, что передовые эскадроны высылаются тогда, когда прервана первая завеса, т.е. линия разведывательных эскадронов, но ведь если она прервана, то в лучшем случае донести об этом получится почти одновременно с появлением неприятельских разъездов у наших головных сил, т.е. тогда, когда выдвигать какую-либо завесу уже поздно; затем говорят, что передовой эскадрон выдвигается только в том направлении, откуда грозить опасность, т.е. как бы для того, чтобы заткнуть прорыв между разведывательными эскадронами. Это также мне кажется совершенно неисполнимым по той причине, что заткнуть прорыв или преградить путь прорвавшимся через такой прорыв неприятельским разъездам немыслимо, так как прорвавшись, они разойдутся во все стороны.

Затем нельзя забывать, что разведывательные эскадроны действуют в расстоянии более перехода, тогда как передовые эскадроны в 10 верстах от своих главных сил.

Мне сдается, что пользы от передовых эскадронов можно ждать только тогда, когда они наступают по точно составленной схеме и по точно указанным им путям, и на одной линии впереди своих сил в 10 и 15 верстах впереди их и закрывая собою весь фронт наступления нашего отряда.


Высланные же пакетами, т.е. только туда, откуда, по часто неверным сведениям, грозит опасность, они никакой пользы принести не могут, а, наступая без тесной по фронту между собою связи, легко могут оторваться и опоздать к столкновению главных сил.

Указания, что на маневрах часто получаются запоздалые и неточные донесения, относящиеся в большинстве случаев к положению противника за ночь, что с начала движения или боя донесения почти прекращаются или запаздывают, это - справедливое нарекание на кавалерию, которое, к сожалению, приходилось слышать почти после каждого маневра, но причина этого хронического явления, по моему мнению, обыкновенно объясняется не совсем верно.

Запоздалые и неточные донесения не зависят в большинстве случаев от данного разъездам сбивчивого и неопределенного направления, а происходят от того, что нашим офицерам дают слишком мало практики разведывательной службы, а запоздалость, донесения после начала движения сторон имеет место не потому, что первая серия разъездов устала за ночь, а является следствием физической невозможности для разъезда, следящего за движением неприятельской кавалерийской колонны, дать своевременное донесение в том случае, если столкновение кавалерийских отрядов происходит в тот же день, и место этого столкновения является конечным пунктом движения. Причина тому простая: следить за наступающим противником, после его выступления с бивака, разъезд скрыто и в стороне от дороги, по которой наступает неприятель, следовательно, в стороне от кратчайшего направления до выславшего его отряда; посланный с донесением от этого разъезда должен скрываясь и обходными путями, часто по лесам и болотам и не пользуясь дорогами, доставить донесение. Если противник наступает только переменным аллюром, то и тогда ясно, что донесение, в лучшем случае, может дойти до отряда только одновременно с его появлением. Видеть свои донесения, посланные после начала движения противника (при однодневных маневрах), опоздавшими и получить за это упрек, это участь каждого начальника дальнего разъезда, как и командира разведывательного эскадрона. Мне казалось бы, что следует задачу дальнего разъезда или разведывательного эскадрона считать исполненною хорошо, если они дадут основательные сведения, раскроют силы и группировку противника и уведомят о них своевременно, но о направлении и переменах во время движения противника они могут известить свою часть только в том случае, когда имеют дело с пехотою или когда маневр длится несколько дней.


Вторая серия разъездов тоже этому горю помочь не может, так как, высланная утром, она застанет противника на походе; для нее еще сложнее, уклонившись от встречи с передовыми его частями, заглянуть что за ними находится, разобраться в обстановке и своевременно послать, а в особенности доставить донесения.

Ценные сведения о близком наступлении противника, об его силе и направлении могут дат только правильно распределенные и работающие передовые эскадроны; только они, в тесной связи друг с другом, откидывая передовые части противника и задерживая его главные силы, заставляя их разворачиваться, заглядывая своими мелкими разъездами ему в тыл, могут определить его силы и взятое им направление. В то же время, медленно отступая на свой авангард, они выигрывают время настолько, что всадник, посланный с донесением, скачущий по прямой ближайшей дороге, может его доставить своевременно. Вторая cepия разъездов может быть выслана только, 1) когда требуется проверить полученные за ночь донесения, 2) по тому направленно, откуда не поступило ожидаемого донесения, или 3) для расследования места, куда не было послано разъезда первой серии и необходимость которого выяснилась впоследствии. Вводить высылку второй серии разъездов в обязательное правило не желательно, так как это сильно ослабляет эскадроны людьми, а в особенности офицерами и, следовательно, эта высылка должна иметь место только при необходимости.

К сожалению, мне приходилось слышать мнение, что разъезд состоит только из офицера начальника разъезда и его заместителя, все остальное - конвой и средство для доставки донесений.

Это указание всецело взято из французского устава и доказывает только неуверенность и недоверие французов к своим нижними чинам и укоренившейся у них взгляд на солдата как на пешку.

Не перенимать, казалось бы, нам следует этот взгляд, а искоренять его всеми силами. Разъезд только тогда может и будет работать хорошо, когда каждый составляющей его низший чин будет деятельным, понимающим помощником офицера, а не пешкою, способною только по команде броситься в атаку.


В заключение позволю себе сказать, что как передовые, так и разведывательные эскадроны, при правильной веденой разведке, безусловно, нужны как те, так и другие бывают необходимы, но тем и другим должны быть поставлены ясные и определенные требования, смешивать которые нельзя; указать заранее сколько и какие эскадроны должны быть высланы также трудно, это всецело зависит от обстановки, а по умению начальника разобраться в этом скажутся его способности в управлении отрядом и умение пользоваться своими силами.

Не говоря уже о прежних маневрах, маневры последних двух лет под Красным Селом дали массу ценного материала и указаний в применении как передовых, так и разведывательных эскадронов и наглядно показали, как опасно смешивать представляемые им требования.

Также как нельзя возлагать на дальние разъезды обязанностей походных застав, нельзя смешивать работу разведывательных и передовых эскадронов, иначе ни те, ни другие не будут в состоянии выполнить своего назначения.

Итак, мне казалось бы, необходимым твердо установить:

Разведывательный эскадрон есть дальний разъезд силой в один эскадрон, действия которого не могут быть связаны расстоянием от главных сил, необходимостью составлять завесу и держать какую-либо связь.

Поручив такому эскадрону вполне самостоятельное производство одной только разведки, его высылают, когда для добычи сведений нужна сила.

Передовой эскадрон составляет завесу, не пропускает неприятельских разъездов, поддерживает дальше разъезды своего отряда, если они отброшены противником, производит ближнюю разведку и задерживает наступающие части противника; поэтому его действия связаны расстоянием от главных сил (10-15 верст) и он обязан держать тесную с соседями, связь по фронту и связь со своим отрядом в глубину.

На нем всегда лежит ответственность за порученный его охранению и наблюдению участок.

Передовой эскадрон есть сторожевая или походная застава.


Разведывательный эскадрон - разъезд.

Я остановился так подробно на вопросе о передовых и разведывательных эскадронах потому, что, как мне сдается, этот вопрос, имея громадное боевое значение, требует скорейшего разъяснения и твердой постановки, но есть и более мелкие и менее важные вопросы, доказывающие нашу неуверенность в себе, шатание и наклонность перенимать без всякой надобности образцы от наших западных соседей. Так мне, например, приходилось слышать о необходимости введения у нас четырехрядных отделений; на мой вопрос, почему нам изменять гораздо более удобный расчет по три, я другого ответа не услышал: "Это принято во всей западной кавалерии". Доказательств же преимущества расчета по четыре я добиться не мог.

А Офицерская кавалерийская школа, сколько она вносит разлада, шатания в вопросах высидки лошадей, обучения ездоков и т.п.

Меня причисляют к заклятым врагам Офицерской кавалерийской школы, но это неправда, я враг не школы, а постановки дела в Офицерской школе и враг потому, что вместо той громадной пользы, которую школа должна была бы принести, она приносит отечественной коннице вред; я никогда не был врагом учебного эскадрона и той же Офицерской школы, как она была поставлена в первые годы своего существования и не был врагом, а поклонником, оттого что эти заведения давали действительную, осязательную пользу.

С легкой руки школы последних времен, когда руководителями и начальниками явились люди почти не служившие или служившие очень мало в строю и специализировавшиеся только на прыжках и в езде не знающие и не желающие считаться с нуждами и требованиями строевых частей, явилось шатание во всех полках кавалерии.

Прежде мы держались Высочайше утвержденного устава и указанных нам там образцов, учебный эскадрон и школа их укрепляли и проводили для всех полков русской кавалерии одни образцы и одни требования. Во всех полках требовалась одинаковая посадка, одинаковое владение оружием, одинаковая выездка молодых лошадей. Теперь же школа, отбросив самовольно устав, практикует то выездку по системе Фелисса, то от нее отказывается, то проводит обучение молодых солдат прямо на мундштуках, не давая уздечек, то допускает выездку на длинных, то проповедует езду на безобразно коротких стременах, вводит, вопреки уставу, фехтование по итальянской системе и т.д.


Доказывать ошибки и преимущества того или другого я не собираюсь, скажу только одно, что Офицерская кавалерийская школа упустила из виду, что она создана не для испытаний, а для того, чтобы проводить во всей кавалерии нашей армии однообразие в требованиях и строгое придерживание Высочайше утвержденного устава. Для опытов и для различных испытаний состоит при школе эскадрон, с ним и на нем можно испытывать всякие кажущиеся полезными нововведения, увидав и сознать пользу которых, школе следует входить с ходатайством о принятии их во всей кавалерии, но испытывать новшества на переменном офицерском составе, внося разлад, разнообразие и различные взгляды на дело в ряды кавалерийских полков, - она не должна. К тому же школа забыла, что она воспитывает не берейторов, а строевых офицеров и средство (например, хорошую езду, преодоление препятствий и т.д.) превратила в цель.

Часто я задаюсь вопросом: ведь нить явления без причины, где же та причина, которая создала всеобщее шатание, где же причина нашей неустойчивости, где кроется причина нашего недоверия к себе. Ведь прежде такого явления не замечалось, все мы держались одного и все казалось ясным, а когда вводилось что-либо новое, то и оно было ясно, практично и обязательно для всех.

Нашел я своим вопросам только один ответ: перевелись настоящие опытные кавалеристы, всю свою жизнь посвятившие любимому делу, изучившие до тонкости порученный им материал, испытавшие сотни раз на себе самих все отрасли нашей службы от ведения разъездов и командования постами до командования эскадронами, полками и дивизиями на многочисленных маневрах и войне включительно. Ряд неудач при применении того или другого способа действий научил их взвешивать и испытывать разные рекомендованные способы действий и выбирать из них самый практичный и целесообразный, который они и проводили в жизнь, основываясь не на вычитанном из книжек или на кабинетных рассуждениях, а на жизни, на опыте и практике.

В настоящее время трактуют о кавалерийских вопросах в большинстве случаев офицеры Генерального штаба и часто сравнительно молодые. Откуда же они набрались необходимых для этого опытности и знания дела? Проследим их службу: корнет, часто подпоручик и пехоты или артиллерии, прослуживший три года в строю, поступает в академию, где по своей неопытности должен принимать на веру все, что ему говорит профессор; отнестись критически, взвесить и придти к известному заключению он не может; профессор же сам подготовил свою лекцию по книжке или говорить то, что ему подсказывает его рассудок и фантазия, между тем мы часто видим, как кажущейся идеальным в теории способ, на практике дает самые отрицательные результаты.


Не знаю, правда ли это, но мне; говорили, что из всех читающих лекции, в Академии Генерального штаба профессоров, нет ни одного кавалериста.

Окончив академию, молодой офицер поступает на один год в Офицерскую кавалерийскую школу, которая ему, кроме практики в выездке лошади, манежной езды и 2-х месяцев парфорсных охот, ничего не дает и вот с этим легким кавалерийским багажом молодой офицер является в полк для командования эскадроном. На эскадроне начинается его действительная подготовка для дальнейшей кавалерийской службы, и хорошо, если за два года командования ему, в лучшем случае, будет дано 10 самостоятельных поручений, из которых он побывает раза 4 в охранении, раза 4 в передовом эскадроне и раза 2 в разведывательном, при чем он там сразу является начальником, который должен учить, а не учиться.

Можно ли в 2-4 раза испытать на деле все отрицательные и положительные стороны того или другого вычитанного из книжки способа действий и придти к твердому заключению, увидеть все разнообразные действия и уловки противника и приобрести навык, моментально найтись для противодействия им. Мне кажется, что это невозможно и что навык, сметка и быстрая решимость вырабатываются долгим пребыванием в строю и опытом.

Часто приходилось слышать, что дело, для изучения которого малообразованному человеку требуются долгие годы, образованный человек постигает в короткое время, а потому для офицера Генерального штаба два и даже один год командования эскадроном совершенно достаточны. На это я могу ответить только то, что идеально образованный человек все же никогда так не ориентируется и не найдется в северных лесах, сибирской тайге или степях, как неграмотный житель лесов, тайги и степей, а опытный охотник всегда сноровистее и успешнее обложит, обойдет, скрадет и убьет зверя, чем самый образованный охотник-новичок, мало знакомый с привычками и ходом зверя.

Война та же охота, но на самого хитрого и коварного зверя - человека.

Я не только не враг образования, по горячий поклонник того, чтобы, если это было бы возможно, все наши кавалерийские офицеры проходили курс Академии Генерального штаба. Я откровенно признаюсь, что не раз в жизни мне приходилось искренне пожалеть о том, что условия службы в захолустьях, где не было ни книг, ни образованного общества, лишили меня возможности подготовиться в академию и окончить в ней курс, но все же не могу не признать, что знание приданное опыту громадный плюс, а знание без опыта, пожалуй даже минус, так как порождает неуверенность, а с нею неизбежно шатание воли.


Прокомандовав два года эскадроном, молодой офицер Генерального штаба назначается в штабы, где, выезжая изредка на маневры и учения, является в роли наблюдателя и критика, но непосредственное участие в большинстве случаев в них редко принимает. Так проходят долгие годы, до того дня, когда настала очередь принять полк. Командуя полком и в высших должностях, писать некогда да и неохота, а во время пребывания в штабах досуга больше, да и ближе стоишь к бумажной части, и вот, начитавшись иностранных брошюр и книг, капитан Генерального штаба пишет и трактует о кавалерийских вопросах и по малой своей опытности, не будучи в состоянии рекомендовать что-либо свое, проводить мысли и взгляды, прочитанные в иностранных военных журналах и книгах, подкрепляя их германскими, австрийскими и французскими кавалерийскими авторитетами и непременно критикуя все свое. Если имя автора таких статей часто встречается и он умеет изложить свои произведения в красивой форме, то он приобретает славу сведущего, следящего за военной наукой кавалериста, к его статьям прислушиваются, и некоторые рекомендуемые им вещи приказывают и испытать. Малый же контроль высших начальствующих лиц, а иногда и их неопытность и дают возможность принимать в полках или даже эскадронах то, что тому или другому командиру больше нравится. Таким примером заражаются конечно и младшие офицеры.

Вот что создало у нас в кавалерии это постоянное шатание из одной стороны в другую, вот что создало искание образцов на западе и слепое подражание им, а вместе с этим пренебрежение ко всему своему, и привело к тому, что нет почти двух полков в русской кавалерии, где работали бы одинаково и где царил бы один и тот же взгляд на разведку, на роль конницы на театре военных действий и на поле сражения.

Для того чтобы поднять в нашей коннице упавший дух, чтобы воскресить упавшее ее значение, чтобы вновь вселить в нее веру в себя, бросьте, господа, это пагубное шатание из стороны в сторону, выработайте твердые убеждения и требования, не лишайте наших образованнейших офицеров практики, не позволяйте каждому эскадронному командиру, командиру полка и начальнику дивизии мудрствовать лукаво, не меняйте своих убеждений и выработанных форм ежегодно, на том основании, что у немцев принято другое, воспитайте в кавалерии уверенность в том, что ее призвание не сберегать себя, а, действуя отважно, погибать с пользой для отечества и попробуйте пожить своим умом, а не подражанием. Приучайте конницу уже на маневрах содействовать общим целям, а не гоняться исключительно за кавалерией противника и приучайте бить эту кавалерию только тогда, когда она мешает исполнению данной вам задачи. Этим вы откроете нашей коннице широкие задачи, дадите ей широкую инициативу, воскресите веру в себя и приучите силою срывать на полях сражения венцы славы, которыми она себя покроет.

 


следующая страница >>