reforef.ru 1 2 3
С.Ю.Данилов


д.и.н. профессор

Из монографии «Гражданская война в Испании»

М., 2004
Послесловие

Испанцы достигли общенационального примирения. Раны тяжкой братоубийственной войны они залечили полностью - физически, юридически и нравственно.

Удалось ли сделать то же самое нам, прошедшим через катастрофу гражданской войны раньше испанцев?

Увы, раны России, ее человеческие и нравственные потери оказались гораздо тяжелее и опаснее, нежели Испании.

За годы нашей гражданской войны мы лишились почти 16000000 жизней, что превышает потери Испании по крайней мере в 12 раз.

Только погибших в боях и умерших от ран (в основном - граждан в расцвете сил) в России насчитывалось не менее 1 миллиона человек - это почти равно совокупным потерям испанского общества. Несколько миллионов человек, в первую очередь стариков и малолетних детей, погибло от голода и болезней - тифа, дизентерии, гриппа. Несколько миллионов русских ушло в эмиграцию. Сотни тысяч наших сограждан пропали без вести. «Россией, кровью умытой» назвал нашу страну в 20-х годах большевистский писатель А. Веселый.

В пересчете на душу населения мы безвозвратно утратили 11 процентов человеческого потенциала, имевшегося у России к октябрю 1917 года. Жизненный уровень оставшихся в живых надолго снизился.

На международной арене Россия утратила не только ряд территорий - Финляндию, Прибалтику, Польшу, Западную Украину и др. - но и обретенный в ХУ111 веке статус великой державы. До середины 30-х годов ХХ века она оставалась вне Лиги Наций, до середины 50- х годов - вне многих других международных организаций.

Огромным, трудно поддающимся измерению был нравственный урон, понесенный нашей страной.

Длительность и ожесточенность братоубийственной войны, ее громадный пространственный размах, многократные наступления и отступления обеих воюющих сторон привели к крайне глубокому и болезненному расколу многих классов, сословий и социальных групп, к разрыву многих привычных человеческих связей. Распалась масса семей. Многие родные и друзья превратились во врагов. Из-за разрушения государственности и правопорядка необычайно возросла уголовная преступность, сбить волну которой не удавалось вплоть до 40-х – 50-х годов ХХ века.


Переход целого ряда территорий страны (Украина, Южная Россия, Урал, Среднее Поволжье, Сибирь) по нескольку раз из рук в руки стал питательной средой для массовой подозрительности, доносительства и духовной опустошенности. В подобных условиях выживали главным образом наиболее изворотливые и бесцеремонные, увековеченные в образе Остапа Бендера.

В годы братоубийственной борьбы в наше массовое сознание прочно и надолго внедрились черты казармы и поля битвы - бескомпромиссность, безжалостность, еще большее, чем ранее, бесправие отдельно взятой личности. Исторически сложившиеся устои общества, содержавшие цельную систему нравственных запретов, во многом сменил голый прагматизм с его крайне растяжимыми, во многом произвольными мерками «целесообразности» и «необходимости». В межчеловеческих и межгрупповых отношениях восторжествовал культ нажима и насилия. Упал авторитет образованных и образования.

Страна в итоге победы большевиков надолго превратилась в военный лагерь. К концу гражданской войны армия красных разрослась до гигантских размеров, насчитывая 5000000 человек. Они привыкли воевать и реквизировать - и отвыкли от работы.

Нагнетавшийся сверху догматический культ пролетариата и безответственные обещания беззаботного «светлого будущего» (чего не обещали испанцам националисты Франко) усугубили вызванное голодом и болезнями падение производительности труда во всех сферах нашей жизни и привели к нарастанию обмана, фальши и демагогии, к расцвету «пролетарского шовинизма», сопровождавшегося развалом трудовой этики.

Еще одной стороной общенациональной трагедии стал «исход» - массовое бегство из страны. Бежали через черноморские гавани и через Архангельск, уходили через границы Финляндии, стран Балтии, Румынии, Китая, Персии… Впервые в нашей истории страну массами покидали не только этнические меньшинства (что было и раньше), но и собственно русские. Эмигрантами Россия потеряла тогда, по разным подсчетам, в 4 - 12 раз больше Испании. Эти потери нашего общества, тоже крайне болезненные, стали одновременно материально-физическими и духовными. Всего же в итоге гражданской войны Россия лишилась большей части потомственных горожан (буржуазии, квалифицированных рабочих и интеллигенции), а также огромной части дворянства и духовенства.


Доля горожан в населении, начавшая уменьшаться в 1918 году, продолжала в дальнейшем сокращаться еще десять лет - до конца 20-х годов ХХ века. С трудом созданная Российской империей и очень уязвимая при ломке социальных отношений городская культура испытала глубокий кризис. Ее жизненные силы были существенно подорваны.

Красными были целенаправленно уничтожены или крайне ослаблены очень многие традиционные скрепы и опоры общества - частная собственность, религия, семья, товарно-денежные отношения. Вся ткань гражданского общества пострадала неизмеримо сильнее, чем в Испании. Весь жизненный уклад страны с присущим ему ранее многообразием межчеловеческих отношений упростился и огрубел, стал однотоннее и примитивнее, чем до войны. Так, сошло со сцены старое духовенство. Было искусственно остановлено развитие финансового и индустриального предпринимательства. Интеллигенция утратила былую независимость от государственной власти.

Возрождение отдельных элементов традиционного жизненного уклада, на которых держится гражданское общество, стало заметным только с 30-х - 40-х годов. И оно происходило сначала на основе массового разбавления полуразрушенной городской цивилизации менее сложными и потому более устойчивыми социально-психологическими ценностями менее пострадавшей от потрясений деревни. Деревня биологически спасала город, но пронизывала его при этом токами социального конформизма.

Наше общество к 40-м годам стихийно восстановило механизмы биологического самосохранения, но надолго утратило значительную (если не большую) часть накопленного к 1917 году умственного капитала и стало крайне зависимым от государственной власти. А это сопровождалось общим нарастанием узкого практицизма и техницизма в жизни страны, забвением правовой стороны любого дела, упрощенным и недальновидным подходом к узловым политическим и психологическим проблемам ( в том числе к судьбе побежденных белых).

По всем этим причинам переход к общенациональному примирению оказался в России крайне затрудненным.


Правда, в России были предтечи и поборники примирения. Среди них называют императора Николая 11, который предпочел отказ от престола междоусобной борьбе; Керенского, которому удавалось в течение нескольких месяцев пребывания у власти избегать массового кровопролития; ветерана четырех войн генерала А.Н. Куропаткина, отказавшегося служить белым и красным и в течение Гражданской войны преподававшего в сельской школе у себя на родине в Псковской губернии.

К примирению упорно и открыто призывал крупный общественный деятель В.Г. Короленко, направивший известные письма протеста члену большевистского Совнаркома Луначарскому.

Поборником примирения стал поэт Максимилиан Волошин. В отличие от Куропаткина и Короленко, он занял еще более активную позицию. Волошин боролся против зверств делом. Находясь все время братоубийственной войны в переходившем из рук в руки Крыму, он последовательно спасал от расправы то белых офицеров, то красных комиссаров, укрывая их в собственном доме.

В дни разгрома врангелевцев Волошину в 1920 году удалось совершить почти немыслимое. Он добился у уполномоченных Троцкого - Бела Куна и Землячки доступа к спискам приговоренных к смерти с правом вычеркнуть каждую десятую фамилию. Благодаря его смелости несколько тысяч человеческих жизней - по крайней мере временно - были спасены от уничтожения. Насколько известно, никто из испанцев не совершил в дни крушения Республики ничего подобного.

В стихах этого периода Волошин осуждал зверства обеих сторон и выражал надежду, что противников в конце концов примирит новая, «праведная Русь», которой суждено возникнуть из хаоса войны.

К объединению полустихийно-полусознательно стремились некоторые формирования белых и красных в Поморье. Здесь в последние дни военных действий в 1920 г. местами отмечалось братание противников – факт, не имевший места на других фронтах нашей Гражданской войны, но знакомый Испании в дни падения Мадрида.

Нужно сказать, что победоносные красные, во всяком случае некоторые из них, сначала тоже не отвергали идеи примирения. Их толкала к этому первоначальная неустойчивость их власти, отсутствие уверенности в конечной победе (чем, заметим, не страдали испанские националисты).


В порядке частичных первомайских амнистий 1918 и 1920 годов красные выпустили из тюрем монархистов Маркова, Пуришкевича и Трубецкого, эсера Мельгунова, меньшевика Мартова. Некоторых своих идейных противников - меньшевиков Вышинского и Майского - красные тогда же взяли на работу в госаппарат. Вышинский со временем стал генеральным прокурором СССР, Майский - советским послом. Бывший меньшевик (по другим данным - бундовец) Мехлис позже занимал крупные посты в советском государстве.

Михаил Фрунзе перед штурмом Крыма предлагал белым капитуляцию при условии их прощения. И Врангель не отклонил предложения - в дни отступления белых войск от Перекопа к морю он дал всем подчиненным свободу действий.

Высший орган государственной власти красных - ВЦИК официально предложил в 1921 году амнистию белым эмигрантам, которые вернутся на родину и примут участие в ее восстановлении. В 1922 году аналогичный акт издал ЦИК Украины. ( В украинской амнистии были изъятия - прощению не подлежали Деникин, Врангель, Махно, Петлюра, Савинков).

Амнистиями воспользовалось около 10 процентов эмигрантов. Среди них было несколько молодых белых генералов во главе с Я.А. Слащовым, некоторые атаманы украинских зеленых (Тютюнник), отдельные литераторы (А.Н.Толстой, И.Н.Соколов-Микитов) и многие кубанские казаки.

Тенденции к примирению можно найти и в таких актах красных, как официальная отмена Советской Россией смертной казни и существенное ограничение полномочий ненавистной белым ВЧК с его переименованием в ГПУ (1922 ).

Казалось, красные вовремя повернули на путь примирения с побежденными.

Однако накопившийся за годы братоубийственной войны груз подозрительности и ненависти уже успел стать материальной силой. Огромное большинство красных было решительно против любого снисхождения к побежденным белым. И это все отчетливее выявлялось по мере укрепления коммунистической власти.

Великодушие дальновидного Фрунзе не было поддержано Троцким и Лениным. Рискнувшие остаться в Крыму некоторые врангелевцы вскоре подверглись репрессиям.


Сфера действия двух указанных советских амнистий была тщательно сужена - победители ничего не гарантировали тем белым, которые не покидали родины.

В прямом противоречии с духом двух амнистий находилась осуществленная красными в 1922 году знаменитая бессудная высылка за рубеж почти 200 видных интеллектуалов, критиковавших большевизм, но не предпринимавших действий против большевистской власти.

С середины 20-х годов красные в вопросе о примирении стали в отличие от последовательного Франко совершать попятное движение. Разрушив общественные институты дореволюционной России, вытеснив все прочие партии, они овладели всей полнотой власти. Находясь вдали от стран Запада, большевики в меньшей мере, чем Франко, испытывали воздействие европейской демократии. Поэтому СССР в довольно короткое время вернулся к «политике отмщения».

Многие бывшие участники белого движения вскоре были арестованы и умерли в заключении или были казнены безо всякой огласки. Вернувшийся в Россию и приговоренный к тюремному заключению бывший эсер, «спортсмен революции» Б.В. Савинков через год – в 1925 году уже был мертв (по официальным данным - покончил с собой). Слащов, преподававший тактику красным командирам, был застрелен на пороге собственной квартиры в 1929 году - участь, которой избежали в националистической Испании полковник Касадо и генерал Рохо.

С конца 20-х годов все советские граждане обязаны были письменно (в анкетах) и устно разъяснять, не служили ли они в белых армиях и нет ли у них родственников за границей( читай - эмигрантов). Положительный ответ мог быть основанием к отказу в трудоустройстве, в принятии на учебу, в социальном пособии, поводом к служебному понижению, увольнению.

Не удивительно, что например ставший позже советским маршалом Л.А.Говоров десятки лет скрывал факт своей службы рядовым солдатом в войсках Колчака.

Однако это было только началом.

Амнистии начала 20-х годов были вскоре фактически аннулированы тремя шумными политическими процессами 1928 - 1931 годов (Промпартии, Крестьянской партии и Союзного бюро меньшевиков), главными обвинениями на которых были контрреволюционные заговоры и связь с белой эмиграцией. Добавим, что в это же время ГПУ провело операцию «Гроза» (1930), во время которой арестовало почти всех, служивших ранее офицерами в белых армиях - свыше 5000 человек. Лишь единицы были позже освобождены.


Откат к «политике отмщения» естественно и закономерно совпал с «великим переломом» - индустриализацией и коллективизацией СССР, т.е. с новым сильнейшим натиском государства на наше гражданское общество.

Открыте и тайные политические репрессии, особенно заметные в 1929 - 1933 и 1936 – 1938 годах, очень напоминали новые выбросы гражданской войны, ее рецидивы. Однако они были только видимой частью айсберга.

Правящие круги шаг за шагом ужесточали цензуру. После 1931 года из советских открытых публикаций исчезают любые упоминания о каких-либо политических амнистиях, тем более - о прощении белых. В библиотеках расширяются закрытые «спецхраны».

Власти прекращают издание белых мемуаров, а все ранее выпущенные изымают из продажи и из всех общедоступных библиотек. В частности на полвека с лишним стал секретным ценнейший первоисточник - пятитомный сборник воспоминаний «Гражданская война в воспоминаниях и описаниях белогвардейцев» (1927). Прекращается информация о белой эмиграции за рубежом. О русских общинах, русских школах, газетах, клубах и русских кладбищах в Париже, Ницце, Белграде, Харбине, Бизерте советской публике знать не полагалось.

Быстро был воссоздан смонтированный во время Гражданской войны образ озверелого врага - деятеля белого движения. Разветвленная советская пропаганда внушала ненависть к белым со школьной скамьи. Только что родившееся советское искусство специализировалось на плакатно поляризованном разоблачении коварных белогвардейцев и безудержном восхвалении бескорыстных и бесхитростных красных. Образцами надолго стали «Железный поток» Серафимовича, «Неделя» Либединского, «Виринея» Сейфуллиной, «Трагедийная ночь» Безыменского и «Оптимистическая трагедия» Вишневского. (Характерно, что почти все указанные книги были срочно включены в школьные программы, в которых тогда не было места Достоевскому, Толстому и уж тем более - Булгакову).

Такое же сочетание клеветы на побежденных и преклонения перед победителями содержали и классические большевистские кинофильмы «Октябрь» (1927), «Чапаев» (1934) и «Мы из Кронштадта» (1936), многочисленные пьесы вроде «Пути к победе» (1938).


Предлагавшие более уравновешенный и глубокий взгляд на катастрофу Гражданской войны произведения - «Тихий Дон» и «Хождение по мукам» печатались, но гораздо меньшими тиражами, не рекламировались критикой и не изучались в школах. А их экранизация последовала только в конце 50-х годов.

Ныне широко известна драматическая судьба посвященных белому движению глубоко психологических пьес «Дни Турбиных» и «Бег», в которых органы власти и театральная критика усмотрели «антисоветчину». Первую из них разрешили ставить из всех театров страны только во МХАТе и затем неоднократно исключали из репертуара, а вторая была запрещена. В печати раздавались призывы репрессировать их автора как белогвардейца.



следующая страница >>