reforef.ru 1 2 3

Стив Мартин

Пикассо в "Ловком кролике"



"ПИКАССО В "ЛОВКОМ КРОЛИКЕ" (1996)
Парижский кабачок начала 1904 года. Годом позже Альберт Эйнштейн

опубликует теорию относительности. Тремя годами позже Пабло Пикассо напишет

"Авиньонских девушек".


Действующие лица в порядке появления:




Фредди, владелец и бармен "Ловкого кролика"



Гастон, пожилой мужчина



Жермен, официантка и подруга Фредди



Альберт Эйнштейн, 25 лет



Сюзанн, 19 лет



Саго, арт-дилер



Пабло Пикассо, 23 года



Чарльз Дэберноу Бигмэн, молодой человек



Графиня



Фанатка (поклонница)



Посланец



Париж. Стойка бара в "Ловком кролике", приблизительно 1904 год. Бармен

ФРЕДДИ водит тряпкой по стойке. На стене висит картина, размером метр на

полтора, изображающая пейзаж с овцами. Слева на сцене - дверь на улицу.

Справа - дверь в зал и туалет. Кто-то играет на аккордеоне песенку " Та Ра

Ра Бум Ди Ре". ФРЕДДИ снимает стулья со столов.
ГАСТОН (напевает за сценой): Та ра ра бум ди ре, та ра ра бум ди ре, та

ра ра бум ди ре, та ра ра бум ди ре.

ФРЕДДИ (приподнято): Что-то такое витает нынче в воздухе. (Пауза.

ФРЕДДИ чихает)

(Входит ГАСТОН, мужчина лет 60)

ГАСТОН (напевая): Та ра ра бум ди ре, та ра ра бум ди ре, та ра ра бум

ди ре, та ра ра бум ди ре.

ФРЕДДИ: Гастон, похоже, вы нынче не в духе.

ГАСТОН: Да, черт, побери. Хотя утром проснулся в отличном настроении.

Ничего не могу сделать с этим. Та ра ра бум ди ре, та ра ра бум ди ре...

Чертова память, что там дальше?


ФРЕДДИ: Не знаю, но догадываюсь, что "Та ра ра бум ди ре".

ГАСТОН. Неплохая песня. Интересно, кто ее сочинил?

ФРЕДДИ. Два веселых индуса. Та Ра и Ра Бум Ди Ре.

ГАСТОН (сидя). Мне надо пи-пи.

ФРЕДДИ. Уже? Вы даже не выпили.

ГАСТОН. Когда-нибудь я пойму.

(ГАСТОН встает, делает движение в сторону туалета. В дверь входит

ЭЙНШТЕЙН. 25 лет, волосы аккуратно и гладко уложены. Эйнштейн собирается

заговорить с ФРЕДДИ. ГАСТОН начинает двигаться в сторону туалета, затем

останавливается).

ЭЙНШТЕЙН: Я присяду здесь. Я должен встретиться с дамой (женщиной).

ГАСТОН (Эйнштейну): Заткнись, ты, писклявый ссыкун!

ФРЕДДИ (Гастону): Эй, Вы даже не знаете его.

ГАСТОН: Я чувствую.

ФРЕДДИ: И все же, вы не можете оскорблять кого-либо за здорово живешь.

ГАСТОН: Но я француз.

(ГАСТОН выходит).

ЭЙНШТЕЙН: У вас есть абсент?

ФРЕДДИ: Один абсент на подходе.

ЭЙНШТЕЙН: Я собираюсь встреться с ней в 6 часов в "Баре Руж".

ФРЕДДИ: Это не "Бар Руж". Это "Ловкий кролик".

ЭЙНШТЕЙН: Какая разница.

ФРЕДДИ: Какая разница?

ЭЙНШТЕЙН: Видите ли, я теоретик, и я думаю, что у нее столь же много

шансов попасть случайно сюда, как и в "Бар Руж". Так что неважно, где я жду

ее, неважно, где, я ей сказал, я буду. И, наконец, неважно, во сколько я

собираюсь встретиться с ней.

ФРЕДДИ: Если не...

ЭЙНТШТЕЙН: Что "если не"?

ФРЕДДИ: Если вы действительно хотите встретиться с ней.

ЭЙНШТЕЙН: Я не улавливаю.

ФРЕДДИ: Если вы действительно хотите встретиться с ней, вы должны быть

в "Баре Руж" в шесть часов, как вы ей сказали.

ЭЙНШТЕЙН: Вы забыли одну вещь.

ФРЕДДИ: Какую?

ЭЙНШТЕЙН: Она думает так же, как я.


ФРЕДДИ: Вот ваша водка.

ЭЙНШТЕЙН: Я просил абсент.

ФРЕДДИ: Какая разница.

(ЭЙНШТЕЙН берет выпивку и садится. Вновь появляется ГАСТОН).

ГАСТОН: Я могу описать женщину, которую вы ждете.

ЭЙНШТЕЙН: Так ведь и я могу!

ГАСТОН: Но я никогда не видел ее. Я могу описать ее волосы, ее одежду,

даже ее запах.

ЭЙНШТЕЙН: Дерзайте.

ГАСТОН: Но мне понадобится...

ЭЙНШТЕЙН: Что понадобится?

ГАСТОН: Я - эксперт по женщинам. Я, как палеонтолог, который может

реконструировать скелет по одной кости. Но мне нужна подсказка.

ЭЙНШТЕЙН: Как же вы проводите экспертизу?

ГАСТОН: При помощи наблюдения.

ЭЙНШТЕЙН: Так вы поклонник женского равноправия?

ГАСТОН: Да, но я никогда к ним не прикасаюсь. Этот спасающий меня такт.

Я скольжу среди них, невидимый. Но мне нужна подсказка.

ЭЙНШТЕЙН: Да, подсказка. У нее длинные рыжие волосы.

ГАСТОН: А, одна из тех. Трудно поддается контролю, потому что чертовски

самостоятельная. Она руководит вами, не так ли? Ее речь так же коротка, как

и ее

юбка. Когда она сидит, то, скрещивая ноги, возвышается надо всем и все

контролирует. Она и сейчас все контролирует. Смотрит на нас, в то время, как

мы обсуждаем ее. И все потому, что у нее длинные рыжие волосы.

ЭЙНШТЕЙН: Похоже, вы действительно знаете толк в женщинах.

ГАСТОН: В действительности, так ни одну и не встретил.

ЭЙНШТЕЙН: Ни одну?

ГАСТОН: В моей новой инкарнации пожилого мужчины. Разные женщины

соответствуют мужчинам разного возраста. Я только-только стал пожилым.

Только-только начал к этому привыкать. Меня зовут Гастон.

ЭЙНШТЕЙН: Альберт Эйнштейн.

(Фредди внезапно вглядывается в него).

ФРЕДДИ: Не может быть. Не может быть, чтобы это были вы.


(Фредди выходит из-за стойки и приближается к Эйнштейну).

ЭЙНШТЕЙН: Прошу прощения. Я нынче не похож на себя (он взъерошивает

волосы и становится похож на Эйнштейна, такого, каким мы его знаем по

фотографиям). Так лучше?

ФРЕДДИ: Нет, нет, я не это имел в виду. В порядке появления.

ЭЙНШТЕЙН: Войти снова?

ФРЕДДИ: В порядке появления. Вы не третий (берет программку спектакля у

кого-нибудь из зрителей). Вы - четвертый. Здесь сказано: "Действующие лица в

порядке появления". Я знал, что вы - четвертый по списку. Знал, когда вы

вошли.

ЭЙНШТЕЙН: И ничего не сказали?

ФРЕДДИ: У меня не было программки, чтобы показать, что вы - четвертый.

Теперь могу. (ФРЕДДИ возвращает программку).

ЭЙНШТЕЙН: Принимается. Где у вас туалет?

ГАСТОН: За той дверью.

ЭЙНШТЕЙН: Спасибо. (ЭЙНЩТЕЙН выходит. Входит официантка ЖЕРМЕН, 35 лет,

подруга ФРЕДДИ).

ЖЕРМЕН: Простите, я опоздала.

ГАСТОН: Вы не опоздали. Вы - третья .

(ЖЕРМЕН проходит за стойку бара, наливает спиртное, делает глоток).

ФРЕДДИ: Где ты была?

ЖЕРМЕН: Дома, дорогой.

ФРЕДДИ: И что делала?

ЖЕРМЕН: Сидела перед зеркалом.

ФРЕДДИ: Зачем?

ЖЕРМЕН: Просто сидела и смотрела. Думала, к чему вся эта суета. И

потом, зеркало - как память: если им не пользуешься, она теряет силу

отражения.

ФРЕДДИ: Все же, постарайся впредь не опаздывать, дорогуша.

ЖЕРМЕН: Не будь таким занудой, все равно все без толку.

ФРЕДДИ: Ты опаздываешь четвертый день подряд.

ЖЕРМЕН: Ну что ты пристал? Не стоит, Фредди. Давай любить друг друга,

как вчера (целует его). Чтобы завтра я могла сказать: "Давай любить друг

друга, как вчера". (Снова целует его). Всегда. (Еще один поцелуй). Всегда.

ФРЕДДИ (отходит): ОК, всегда.


ЖЕРМЕН: (выходит из-за стойки): Я люблю тебя, хотя ничего от тебя не

получаю.

ФРЕДДИ: Что?

ЖЕРМЕН (как если бы "О, ничего!"): Ничего.

(ЭЙНШТЕЙН возвращается в кафе. Не обращая ни на кого внимания, говорит

сам с собой, при этом рисует).

ЭЙНШТЕЙН: Я буду сидеть там. Я здесь, чтобы встретить кого-то. Женщину.

В шесть. В "Баре Руж". (к ФРЕДДИ) Правильно?

ЖЕРМЕН: "Бар Руж"? Это не...

ГАСТОН: Не продолжайте...

ЖЕРМЕН: Гастон, попалась какая-нибудь краля сегодня?

ГАСТОН: Видел одну вчера после закрытия магазинов. Пытался удержать ее

в своей памяти, но она растаяла. Все, что помню, так это белую льняную

блузку и шелест бюстгальтера под ней. Все равно, что сладкий крем под вуалью

пирожного.

(В кафе входит привлекательная 19-летняя девушка, СЮЗАНН. Она хороша, и

знает это, и, наверняка ее прогулка до "Ловкого кролика" добавила немало

разбитых мужских сердец).

СЮЗАНН: Я слышала, сюда заходит Пикассо.(Пауза. Все смотрят на нее.).

Это верно?

ФРЕДДИ: Иногда.

СЮЗАНН: А сегодня?

ФРЕДДИ: Возможно.

(Его ответ радует СЮЗАНН. Она достает из сумочки какую-то одежду.

Поворачивается спиной к публике и расстегивает блузку. Но перед тем, как

снять ее, останавливается и говорит. Первому - ФРЕДДИ).

СЮЗАНН: Отвернитесь. (Затем ЭЙНШТЕЙНУ). И вы тоже. (Смотрит на

ГАСТОНА). Да и вы тоже. (Снимает блузку, открывая черный бюстгальтер.

Надевает новую блузку, с соблазнительным верхом). Можно смотреть.

ГАСТОН: Черт возьми!

ФРЕДДИ: В чем дело?

ГАСТОН: Только сейчас сообразил, что все, что я ношу на себе, приносит

мне счастье. Я не выхожу на улицу без "моей счастливой шляпы, без моего

счастливого пальто, без моей счастливой рубашки".

СЮЗАНН: Я бы выпила немного вина.


ЖЕРМЕН: Какого?

СЮЗАНН: Красного, пожалуйста.

(ЖЕРМЕН берет бутылку у ФРЕДДИ).

ЖЕРМЕН: Вы знакомы с Пикассо?

СЮЗАНН: Виделись дважды.

ЖЕРМЕН: Он знает, что вы придете?

СЮЗАНН: (так, как если бы "Еще бы!"): Думаю, он будет рад увидеть меня.

ЭЙНШТЕЙН: Кто такой Пикассо?

ЖЕРМЕН, ФРЕДДИ, СЮЗАНН: Художник...

ФРЕДДИ: Художник или говорит, что художник. Я никогда не видел его

картин, только знаю, что он сам говорит. Помешан на голубом, говорят.

СЮЗАНН: О, да, он художник. Я видела его картины. Он дал мне рисунок.

ФРЕДДИ: И каковы они?

СЮЗАНН: Странные, правду сказать (указывает на картину на стене).

Совсем не такие, как эта.

ФРЕДДИ: Ничего особенного в ней нет. Взята из дома моей бабушки, когда

она умерла, вернее, когда умирала. Овцы на лугу в тумане. Замечательно.

ЭЙНШТЕЙН: Это не то, что на ней вижу я.

ФРЕДДИ: И что же здесь видите вы (задерживая дыхание) Эйнштейн?

ЭЙНШТЕЙН: Я предпочитаю смотреть в даль. Когда овцы становятся все

меньше, смешиваясь с туманом и ландшафтом. В общем, я вижу "мощь ландшафта

над малыми вещами". Для меня лишь смысл сообщает картине ценность.

ГАСТОН: (в смятении): О господи! Овцы. Луг. Туман. Круг замкнулся.

ЖЕРМЕН: Возникает проблема.

ЭЙНШТЕЙН: Да?

ЖЕРМЕН: Мне кажется, что, если вы цените в картине только смысл, тогда

любая плохая картина, если в ней есть смыл, столь же хороша, как и любая

хорошая.

(Возникает пауза, во время которой все думают).

ЭЙНШТЕЙН: О, женщины!

ГАСТОН: Я бы выпил вина. Цель вина состоит в том, чтобы сделать меня

пьяным. От плохого вина я буду пьян так же, как и от хорошего. Я предпочитаю

хорошее вино. Но так как результат от качества не зависит, я бы предпочел

заплатить за хорошее вино по цене плохого. Эйнштейн, ты это хотел сказать?

ФРЕДДИ: Не думаю, что он до этого мог бы додуматься, Гастон.

СЮЗАНН (роется в сумке и достает сложенный кусок бумаги). Хотите

посмотреть на рисунок, который он мне дал? (Дает его ЭЙНШТЕЙНУ. Тот берет

его, спускается со сцены и подносит листок к свету).

ЭЙНШТЕЙН: Никогда не думал, что двадцатый век явится передо мной так

причудливо... нацарапанным карандашом на листке бумаги. Хотя именно так

предстают перед первооткрывателем предметы, которым тысячи лет. Я счастлив

сегодняшним вечером, я готов принять это. В другое время я мог бы посмеяться

над ним или высмеять его. Кстати, почему этого не случилось раньше? Почему

это не пришло в голову Рафаэлю?

ФРЕДДИ: Что скажите о рисунке?

ЭЙНШТЕЙН (с невинным взглядом): Как вам сказать...

ФРЕДДИ: Ха, дайте-ка мне (смотрит на рисунок). Гм-мм. Да, уж. (Передает

рисунок ЖЕРМЕН).

ЖЕРМЕН (смотрит на рисунок): А мне нравится (передает рисунок ГАСТОНУ).

ГАСТОН: Мне не понятно, что на нем изображено.

СЮЗАНН: Не думаю, что я здесь похожа.

ЭЙНШТЕЙН. Приехали. На четыре мнения стало больше. Кстати, удивительно,

сколько мнений может вместить в себя мир? Миллиард? Триллион? Что ж, мы

добавили еще четыре. Но рисунок-то остался таким, каким и был.

ФРЕДДИ (берет у ЭЙНШТЕЙНА стакан, чтобы налить в него спиртное): Эй,

послушайте. И кем я буду, если у меня не будет своего мнения? Я смотрю на

рисунок, я думаю о нем, я составляю о нем свое мнение. Затем я встречаю

других людей и высказываю им свое мнение. Представим себе, что рисунок

привел меня в восторг (выпивает из стакана ЭЙНШТЕЙНА). И так как, я от него

в восторге, кто-то еще посмотрит на рисунок и тоже составит свое мнение. И

оно тоже будет восторженным. И вскоре там, где были одни тупицы, я будут


стоять среди людей, полностью плененных рисунком и имеющих собственное

мнение о нем.

СЮЗАНН: Меня зовут Сюзанн.

ГАСТОН: И вы ждете Пикассо?

СЮЗАНН: Верно. Вы его знаете?

ГАСТОН: Слышал кое-что. Здоровяк, король родео, маг лассо?

СЮЗАНН: Нет, нет...

ГАСТОН: Как его зовут?

СЮЗАНН: Пабло.

ГАСТОН: Нет, это не он. Как ты встретилась с Пабло?

СЮЗАНН: Я... это случилось две недели назад. После полудня я шла вниз

по улице и повернула к себе, а он уже стоял там, на лестнице, в дверном

проеме, и смотрел на меня. "Я - Пикассо", - сказал он. "Ну и что из этого

следует?". И тогда он ответил, что в точности сам не знает, но думает, что в

будущем Пикассо что-нибудь будет значить, и это будет связано с ним. Он

сказал, что двадцатый век должен где-то начаться, и, почему бы ему не

начаться прямо сейчас. Затем он спросил: " Можно я поднимусь к тебе?". И я

ответила: "Да". Он подошел и взял меня за руку и повернул ладонью вверх и

глубоко провел по ладони ногтем. Через мгновение в крови проступил голубь.

Тогда я подумала: "Почему если кто-то, кто хочет меня, может месяцами

увиваться за мной, а я даже не взгляну на него, но стоит кому-то еще найти

верные слова, и я уже лежу на спине, не понимая, что меня сразило?"

ЖЕРМЕН: И что же это?

ФРЕДДИ: Что?

ЖЕРМЕН: Не обращай внимания.

СЮЗАНН: Знаете, мужчины всегда говорят о свои штуковинах так, как будто

они вовсе и не их.

ГАСТОН: О каких штуковинах?

СЮЗАНН: О тех, что между ног.

ГАСТОН: А, да. Луи...

ФРЕДДИ и ЭЙНШТЕЙН: А...

СЮЗАНН: Но это правда. Это как неуправляемый огонь, что, извиваясь,

ползет через весь город. Но у женщин тоже есть кое-что между ног; только ее

штучки работают иначе. Они включаются отсюда (касается головы). Так что,


когда парень входит в мои мозги, он практически уже там. Потом, я знаю, он

уже внутри моей квартиры, и я спрашиваю: "Что ты хочешь?", и он отвечает,

что хочет мои волосы, хочет мою шею, мои колени, мои ноги. Хочет смотреть

глаза в глаза, прикасаться щекой к щеке. Хочет стулья в комнате, блокнот на

столе; хочет краску со стены. Он хочет потреблять меня до тех пор, пока

ничего не останется вокруг. Он сказал, что хочет освободиться, и, что я буду

его спасительницей. И он говорил по-испански, и это мне не мешало, признаюсь

вам. Ну, в том смысле, что словечко "нет" звучало как название какой-нибудь

польской деревушки (Все смотрят на нее в ожидании): не произносимо (Гордо).

Я не так уж быстро ему отдалась. Честно сказать, я не в восторге, так как

это закончилось слишком скоро.

ГАСТОН: Преждевременное семеизвержение?

ЖЕРМЕН: Другие предположения?

ФРЕДДИ: Что?

ЖЕРМЕН: Не обращай внимания.

СЮЗАНН: Ну, так вот, когда я сидела полуодетая, он поднял стакан для

вина, один из двух, что у меня есть, и посмотрел на меня через донце (берет

стакан и показывает). Нацелил его на меня и стал крутить как калейдоскоп. И

говорит: "Даже, несмотря на то, что ты преломляешься, ты - это ты". Я

промолчала. А он сказал, что ему куда-то надо, и я подумала: "Да, конечно".

И он ушел.

ЖЕРМЕН: Вы виделись с ним еще?

СЮЗАНН: О, да. Той ночью он вернулся и принес мне этот рисунок, и мы

снова занимались любовью. На сей раз по-французски. И на это раз мне

понравилось. Один-один, если вы ведете счет. Затем он стал очень рассеянным

и я спросила: Что случилось?". И он ответил, что иногда он начинает думать о

чем-нибудь и не может остановиться. "Нет, не так, - сказал он. Он не думает

о чем-нибудь, он это видит. "И что ты видишь?", - спросила я. "Этому нет


названия", - ответил он. Да, примерно так он ответил: этому нет, этому

нельзя придумать название. Что ж, когда ты с кем-то, кто говорит, что видит

вещи, которым нельзя придумать название, то либо ты бежишь от всего этого,

как черт ладана, либо смиряешься с этим. Я смирилась, и вот почему я сегодня

вечером здесь. Он сказал мне про этот кабачок и про то, что когда-нибудь мы

сможем здесь встретиться, и это было две недели назад.

ГАСТОН: Секс, секс, секс.

СЮЗАНН: Что?

ГАСТОН: Ничего, просто думаю вслух.

СЮЗАНН: И как долго?

ГАСТОН: Около восьми месяцев. Занятно, не правда ли? Я увидел на улице

кошку и наклонился к ней, чтобы приласкать, но она отпрыгнула в сторону. На

взгляд, ласковая, но нервная. Итак, я пытался погладить ее, а она не

давалась. Несколько раз я уже, казалось, дотронулся до нее. - "Сюда,

кис-кис-кис", и тут я увидел, что кошка уселась у ног какой-то дамы. Я

посмотрел на нее, и наши глаза встретились. В возрасте, моих лет, но

чертовски хороша. Правду сказать, она была похожа на первосортную шлюху. И у

нее мы целый час занимались любовью.

СЮЗАНН: Только час?

ГАСТОН: Да.

СЮЗАНН: Ну и ну. Вас ведь тянуло друг к другу. Ну почему вы, мужики,

одинаковы: для вас одного раза достаточно? Почему вы снова не занялись с нею

любовью?

ГАСТОН: Я бы и хотел, но она умерла через час.

СЮЗАНН: О!

ГАСТОН: Мы оба хотели еще разок, но я сказал, что мне нужен час, чтобы

у меня снова встал. Поэтому я вышел на улицу и сел рядом с кошкой, а немного

погодя ее, накрытое простыней, уже выносили из парадной.

СЮЗАНН: Святой Боже!

ГАСТОН: Не скажу точно, но думаю, что это я ее убил (Пауза. Затем

ГАСТОН издает низкий горделивый смешок).

ФРЕДДИ: А что Пикассо говорил о моем кабачке? (Начинает просматривать


счета).

СЮЗАНН: Говорил, что здесь собираются разные артисты, чтобы обсудить...

дайте вспомнить...мала...мана...

ЭЙНШТЕЙН: Фесты? Манифесты?

ЖЕРМЕН: Кому кофе?

ГАСТОН (живо): Как раз то, что надо!

ЖЕРМЕН: Черный или с молоком?

ГАСТОН: Нет, не кофе, а манифест! Мне нужен хорошенький такой манифест.

Будет славно проснуться и иметь основание получить свой утренний кофе, не

так ли? Мне надо в туалет. (Идет в туалет).

ЭЙНШТЕЙН: Пикассо говорил, что он работает над манифестом?

СЮЗАНН: Нет, нет. Он сказал, что ему это без надобности. Если он начнет

сидеть над ним, он обессилеет до того, как закончит его писать. Ах, да, еще

одно. Перед тем, как уйти, он подошел к окну, залез на подоконник и с

быстротой молнии сгреб голубя. Затем начал говорить с ним, успокаивать его,

и голубь уснул. Словно загипнотизированный. Тогда Пикассо высунул руку из

окна и бросил голубя. Тот камнем полетел вниз, пролетел два этажа и, когда,

казалось, разобьется о землю, перекувыркнулся и стал бить крыльями, как

сумасшедший, и затем полетел, полетел прямо мимо нас, над домами, и скрылся

в ночи. Тогда Пикассо повернулся ко мне и сказал: "Вот так и я". И ушел.

Можно еще чашечку?

(Возвращается ГАСТОН).

ЖЕРМЕН: Конечно. Добавить еще кому-нибудь? (Кто-то отвечает).

ФРЕДДИ: Кто-нибудь может сказать, сколько будет, если от 62 франков 33

сантимов отнять 37 франков 17 сантимов?

ЖЕРМЕН: Почему ты мне не доверяешь, Фредди?

ЭЙНШТЕЙН: 25 франков 16 сантимов.

ФРЕДДИ: Вы уверены?

ЭЙНШТЕЙН: 25 франков 16 сантимов.

ФРЕДДИ: Точно?

ЭЙНШТЕЙН: Абсолютно точно.

ФРЕДДИ: Слишком быстро вы это проделали.

ЭЙНШТЕЙН: Если вы думаете по-другому, я все равно ничего не могу

изменить.


ФРЕДДИ: Я это завтра проверю.

ЭЙНШТЕЙН: Завтра будет тоже 25 франков 16 сантимов.

ФРЕДДИ: У меня есть дружок, он отменно считает, он завтра придет и

проверит. Он считает все и везде.

ЭЙНШТЕЙН: Вы можете пригласить команду первоклассных математиков, но

все равно будет 25 франков 16 сантимов.

ФРЕДДИИ: Хорошо, хорошо.

ЖЕРМЕН: Хватит, Фредди. Поверь ему.

ФРЕДДИ: Вы профессор?

ЭЙНШТЕЙН: Нет.

ФРЕДДИ: Чем занимаетесь?

ЭЙНШТЕЙН: Днем сижу в патентном бюро.

ФРЕДДИ: И что делаете?

ЭЙНШТЕЙН: Регистрирую заявки. Это действительно заявки. Коротенькие. О

том, как получить что-то, чтобы сделать еще что-то быстрее.

ФРЕДДИ: А что вы делаете по ночам?

ЭЙНШТЕЙН: По ночам... Да, по ночам появляются звезды...

ЖЕРМЕН: На небе?

ЭЙНШТЕЙН: У меня в голове.

ЖЕРМЕН: А после того, как они из нее исчезают?

ЭЙНШТЕЙН: Я пишу об этом.

ФРЕДДИ: Уф-ф. И печатают?

ЭЙНШТЕЙН: Нет. Пока нет.

ФРЕДДИ: Что ж, не беда, все мы здесь писатели, не правда ли? Он -

писатель, который не опубликовал ни строчки, а я - писатель, который ни

строчки не написал (Возвращается к своим счетам).

ЖЕРМЕН: Добро пожаловать к нам! Здесь много разных артистических натур:

писатели, поэты, художники...О чем вы пишите?

ЭЙНШТЕЙН: Я...я...я...даже не могу объяснить.

ЖЕРМЕН: Попытайтесь. Простыми словами. Можете сказать о чем это одной

фразой.

ЭЙНШТЕЙН: Обо всем.

ЖЕРМЕН: Как отношения между мужчинами и женщинами?

ЭЙНШТЕЙН: Больше.

ЖЕРМЕН: Как жизнь от рождения до смерти?

ЭЙНШТЕЙН: Еще больше.

ЖЕРМЕН: Как сражение наций и движение народов?

ЭЙНШТЕЙН: Больше.

ЖЕРМЕН: А, как земля и ее место в солнечной системе?

ЭЙНШТЕЙН: Уже горячо.


ЖЕРМЕН (воодушевляясь): Хорошо. Это касается Вселенной и всего, что она

в себе содержит.

ЭЙНШТЕЙН: Не останавливайтесь.

ЖЕРМЕН: Хорошо. Хорошо. Книга большая?

ЭЙНШТЕЙН: Страниц 70.

ЖЕРМЕН: Хм-м. Не толстая. Это хорошо. Может, удастся познакомить вас с

кем-нибудь из наших друзей-издателей. Как она называется?

ЭЙНШТЕЙН: "Специальная теория относительности".

ФРЕДДИ: Понятно.

ГАСТОН: Судя по названию, она будет продаваться так же хорошо, как и

"Критика чистого разума".

ЖЕРМЕН: Она забавная?

ЭЙНШТЕЙН (размышляя): Ну...

ЖЕРМЕН: Если она забавная, то она хорошо разойдется.

ЭЙНШТЕЙН: Она очень забавная.

ЖЕРМЕН: Ага! Она очень забавная.

ЭЙНШТЕЙН: Да, но это зависит от того, что вы подразумеваете под словом

"забавная".

ЖЕРМЕН: Ну, она заставляет смеяться?

ЭЙНШТЕЙН: Нет.

ЖЕРМЕН: Улыбаться?

ЭЙНШТЕЙН: Рад бы сказать "да"...

ЖЕРМЕН: Так она не забавная.

ЭЙНШТЕЙН: Нет.

ЖЕРМЕН: Но вы только что сказали, что она забавная.

ЭЙНШТЕЙН: Хотел продать как можно больше экземпляров.

ЖЕРМЕН (с надеждой): А как насчет иллюстраций?

ЭЙНШТЕЙН: Невозможно.

ЖЕРМЕН: Почему? С рисунками книга получит хороший заряд энергии.

ЭЙНШТЕЙН: Все рисунки дают лишь двухмерное изображение.

ЖЕРМЕН: Я знаю, что вы имеете в виду, но хороший художник может сделать

очень точные рисунки с трехмерным изображением.

ЭЙНШТЕЙН: Мне надо с четырехмерным.

ЖЕРМЕН: Эйнштейн! Я пытаюсь помочь вам. Хотите, чтобы ваша книга

повлияла на людей?

ЭЙНШТЕЙН: Конечно.

ЖЕРМЕН: И, если так, то люди должны прочесть ее, не так ли?

ЭЙНШТЕЙН: Да.

ЖЕРМЕН: Хорошо. Сколько людей, по вашему мнению, должны прочесть ее,

чтобы она произвела воздействие?


ЭЙНШТЕЙН: Один.

ЖЕРМЕН: Нет, нет. Чтобы книга произвела впечатление, надо, чтобы ее

прочли как можно больше людей: у каждого прохожего должен из кармана торчать

ее экземпляр.

ЭЙНШТЕЙН: Нет, только у одного. У Макса.

ЖЕРМЕН: У Макса?

ЭЙНШТЕЙН: Макс Планк, немецкий физик, очень влиятельный. Если он

прочтет ее, я стану знаменит.

ЖЕРМЕН: Что ж, вы счастливчик. Если ваш читательский рынок состоит из

одного человека, и вы знаете его имя, можно не тратить время и деньги на

рекламу. Сколько вам лет?

ЭЙНШТЕЙН: Двадцать пять.

ГАСТОН: Не скажешь по вашему виду.

ЭЙНШТЕЙН: Я очень рано обнаружил, что являю собой тип человека, который

всегда выглядит на 86.

ФРЕДДИ: Послушайте, Эйнштейн, на прошлой неделе я купил 20 бутылок

"Шабли" по 17 франков за бутылку, но мне доставили только 11. Сколько с меня

причитается?

ЖЕРМЕН: Оставь его.

ЭЙНШТЕЙН: 187 франков.

ФРЕДДИ: Ух, ты! Пока он здесь, мы вполне можем воспользоваться его

знаниями. Я договорился с Альфонсом, что за каждый ящик портвейна заплачу 26

франков. Он сказал, что если я возьму шесть ящиков, он сделает мне скидку от

2 до 4 процентов. Но он не знал, какого года вино, и потому мы договорились,

что, если оно будет моложе урожая 1900 года, он даст мне 4-процентную

скидку, на вино, урожая до 1900 года - трехпроцентную, а до 1895 года -

двухпроцентную. Когда ящики привезли, оказалось, что в двух из них в девяти

бутылках было вино урожая после 1900 года и в 15 бутылках - урожая до 1900

года. В одном из ящиков 18 процентов бутылок датировано урожаем до 1900

года, а остальные - о ужас! - и до 1900 и до 1895 года, соответственно. Ради

бога, скажите, сколько же я должен этому парню?!

ЖЕРМЕН: Горе ты луковое!


ФРЕДДИ: Да, вот еще что. Он сказал, что, если общая сумма разности дат

на бутылках будет больше 25 лет, он даст мне на те бутылки девятипроцентную

скидку.

ЭЙНШТЕЙН: Хм - м...

ФРЕДДИ: Ага, призадумались?

ЭЙНШТЕЙН: Что, извините, я не слушал. Ха! Детская задачка. Две тысячи

245 франков 73 сантима.

ФРЕДДИ: Две тысячи двести сорок пять франков...Какое сегодня число?

ЖЕРМЕНА: Восьмое.

ФРЕДДИ: А год?

ЖЕРМЕН: Ты не знаешь, какой нынче год?

ФРЕДДИ: Я знаю какой, но иногда, когда быстро пишешь, можно легко

написать другой. Порой я смотрю на дату, которую поставил, и бывает, что

ошибся на десять, а то и на пятнадцать лет. Но сейчас, поскольку я думаю о

нем, я знаю, что нынче у нас 1903 год.

ЖЕРМЕН: Четвертый.

ФРЕДДИ (быстро): Четвертый. Хорошо, пусть так, ведь год только

наступил. Сейчас на дворе только январь.

ЖЕРМЕН: Октябрь.

ФРЕДДИ: В конечном счете, дата не важна.

ЭЙНШТЕЙН: Просто напишите: первое десятилетие двадцатого века.

ЖЕРМЕН: Слава Богу! Это то, что надо, верно?! Первое десятилетие

двадцатого века. Я рада, что девятнадцатый век кончился. Это был плохой век.

ФРЕДДИ: Чем же он тебе так не угодил?

ЖЕРМЕН: Грязью. Копоть, мусор, дым.

ГАСТОН: Дерьмо собачье.

ЖЕРМЕН: Вы не согласны?

ГАСТОН: Нет, я просто добавляю к списку.

ЖЕРМЕН: О, да... дерьмо собачье.

ЭЙНШТЕЙН: Нынешний будет лучше.

ФРЕДДИ: Чего вы ждете от будущего?

ЭЙНШТЕЙН: Позвольте, я спрошу. Что вы там видите?

ЖЕРМЕН: Я отвечу. Я вижу: воздушные путешествия стали обычным делом,

гигантские аэропланы переносят сотни людей. Думаю, мы увидим передачу

изображения на расстояния. Город Хиросиму полностью модернизируют (ЭЙНШТЕЙН

резко дергает головой). Мода на страусовые перья быстро пройдет. Большие


объемы информации будут занимать очень мало места. С жестокостью будет

покончено. В конце века запретят курить в ресторанах (Все бурно реагируют на

эту, как им кажется, нелепицу). В музыке совершат переворот четверо парней

из Ливерпуля.

ГАСТОН: Во дает!

ФРЕДДИ: Уф - ф - ф...

СЮЗАНН (раскованно): Именно так.

ЭЙНШТЕЙН (очень уверенно): Следующий.

ФРЕДДИ: Теперь моя очередь. Под эгидой Германии нынешний век войдет в

историю как век без войн. Одежду станут делать из воска. Появится мода на

автомобили, но она пройдет. Франция станет самой милитаризированной страной

Европы. Каждый будет танцевать новый танец - буги-вуги. Пачка сигарет станет

одним из самых изысканных подарков.

(Каждый кивает: мол, звучит вполне правдоподобно, и т.п. Входит

мужчина. Ему чуть за 50, немного полноват, хорошо одет. Это арт-дилер САГО,

жизнерадостный и энергичный. САГО подходит к ФРЕДДИ)

САГО: Кто-нибудь есть?

ФРЕДДИ: Из тех, кто тебе нужен, Саго, нет.

САГО: Мне сегодня достался Матисс, маленький, но колоритный. Небольшой

морской пейзаж... налей мне рому... Вот он, взгляни (достает небольшой, 10

на 12 сантиметров, этюд маслом и вручает Фредди). Он говорит о Матиссе все,

что ты хочешь о нем знать. Я купил у него 8 работ, а эту получил бесплатно.

Чем меньше холст, тем сложнее говорить о нем, но дело сделано. Эта вещь

будет держать стену. Повесь-ка, его здесь (Указывает на стену за стойкой.

ФРЕДДИ протягивает ему стакан и вешает этюд Матисса на стену. САГО отходит

назад).

САГО: Посмотрите на него... Замечательно. (Наталкивается на СЮЗАНН и

заставляет ее посмотреть на Матисса, затем отходит еще назад,

останавливается)... еще работает (еще отступает назад,

останавливается)...еще работает. Все еще держит стену (отходит назад


насколько возможно, останавливается). А здесь потерялся. Черт возьми,

понятно, что я имею в виду?

СЮЗАНН: Не очень-то.

САГО: В трех с половиной метров от стойки она еще держится на Матиссе.

А дальше стойка уже побеждает (допивает ром). Еще, Фредди!

ГАСТОН: Кто-нибудь видит в этом рисунке рисунок?

ЭЙНШТЕЙН: (Указывая на холст Матисса). Что делает его великим?

САГО: Я объясню, что его делает великим (идет к бару, снимает пейзаж со

стены. Достает его из рамы. Держит раму в руке). Вот, что делает его

прекрасным.

ГАСТОН: Рамка?

САГО: Границы. Канва. Другими словами, все сгодится. Вам понравиться

смотреть футбольный матч, где игроки забегали бы с мячом на трибуны и

заказывали бы себе пиво? Нет. Они должны находится внутри границ поля, чтобы

игра получилась интересной. В умелых руках и маленький клочок земли может

превратиться в плодородный рай.

ЭЙНШТЕЙН: Моя книга как раз размером с эту рамку.

САГО: Что ж, надеюсь, вы тщательно выбираете слова. Мысли, как дети: за

ними надо присматривать, иначе они собьются с пути праведного.

ФРЕДДИ: Я знаю, что он имеет в виду.

САГО (ЭЙНШТЕЙНУ): Я сказал об этом Аполлинеру, а он весь скукожился

(глядя на пейзаж кисти Матисса). На этом я хорошо заработаю, уверяю вас.

ФРЕДДИ: Да уж, это будет не так трудно сделать, поскольку он достался

вам даром.

ЭЙНШТЕЙН: Да, но вы добыли его, поскольку он вам понравился. Как же вы

решитесь его продать?

САГО: Вы кто по профессии?

ЭЙНШТЕЙН: Физик.

САГО: Отлично. Тогда вы должны знать, насколько наивен ваш вопрос. Я

скажу вам, в чем дело (Он пьет в течение всего своего монолога). Когда я

купил его, я оценил его. И оценил, как произведение искусства. А раз так, то

я не могу им владеть. Он всегда будет моим. И, уверяю вас, Матисс тоже будет


доволен. Он хочет, чтобы его картина была продана не здесь, в Париже.

Поэтому я продам ее в Россию, продам в Америку, продам дилерам в Париже,

которые продадут ее в любую страну мира. Дилеры любят покупать у меня,

потому что, честно сказать, они ничего в этом не понимают, а я всегда могу

сказать, хороша эта картина или нет.

ЭЙНШТЕЙН: Где вы этому научились?

САГО: Хотел бы я и сам знать! Но стоит мне взглянуть на две картины,

которые никто никогда не видел, и понять, что одна - это для меня (указывает

на потолок), а другая (указывает в пол) - для тех, чьи представления об

искусстве сформировал безобразный вкус их родственников. Они приходят в

галереи с мешком денег и требуют: "Покажите, что у вас есть, вкус не имеет

значения!" (Осушает стакан). Еще, Фредди!

ФРЕДДИ: Для постоянного клиента - всегда!

САГО: Фредди, достань книгу.

ФРЕДДИ: Лучше...

САГО: Нет, Фредди, достань книгу.

(ФРЕДДИ достает альбом с репродукциями картин. Он листает страницы.

САГО смотрит только на репродукции).

САГО: Курбе... (ФРЕДДИ переворачивает страницу). Курбе! (ФРЕДДИ

переворачивает еще одну страницу). Курбе!

ФРЕДДИ: Минуточку, это альбом с иллюстрациями Курбе (Достает другой

альбом, открывает его и показывает страницу с репродукцией САГО).

САГО: Тициан! (Берет стакан. ФРЕДДИ переворачивает страницу). Рафаэль!

(Выпивает. ФРЕДДИ показывает другую репродукцию). Хм - м, не узнаю что-то...

ГАСТОН: Вы так лихо расправились с предыдущими, а здесь что-то

притормозили, а?

САГО: Да он имя под репродукцией закрыл пальцем (Громко хохочет над

своей шуткой)! Мы, арт-дилеры, известны своим чувством юмора!

ФРЕДДИ: Здорово! Все отлично! Достаточно.

(СЮЗАНН достает рисунок Пикассо и окликает САГО. Тот поворачивается и


видит рисунок, САГО улыбается).

СЮЗАНН: А это кто? (САГО берет рисунок).

САГО: Он уже был здесь сегодня?

ЖЕРМЕН: Еще нет.

САГО: Ты с ним встречаешься здесь?

СЮЗАНН: Не знаю.

САГО: Я могу подождать (Еще пристальнее вглядывается в рисунок). Экий

пустяк. Кстати, не хочешь ли продать его?

СЮЗАНН: Ни за что на свете.

САГО: Пятьдесят франков.

СЮЗАНН: Он мой навеки.

САГО (уступая): Пусть он подпишет его. Тогда цена возрастет. (Садится).

ЖЕРМЕН (указывая на пейзаж с овцами, висящий на стене): Саго, что вы,

как знаток, скажите об этой картине? Что вы видите?

САГО (взглянув мельком): А, это... Я вижу трехпудовую халтуру.

ФРЕДДИ: Что?

ГАСТОН: Мне приспи... (Уходит).

САГО: Я точно знаю, что никто не купит картину в двух случаях: если на

ней изображен Иисус Христос, либо овца. Как бы кто сильно ни любил Христа,

вряд ли кто на самом деле захочет повесить картину с его изображением у себя

в гостиной. Вы сидите там с гостями, выпиваете, а над диваном - Иисус.

Как-то не стыкуется. Не говорю уже о спальне. Вам бы хотелось, чтобы Христос

взирал на ваши любовные игры? Можно, конечно, повесить Его в кухне, но тогда

это будет оскорбительно для Него. Христос, бутерброд с ветчиной. Мне это не

по вкусу, а Ему - тем более. Так же вовек не продать картину с голым

мужчиной, если, конечно, он не ангел. Почему ангелы предпочитают наготу, я

не знаю. По мне, так им просто необходима небольшая сумка или что-нибудь в

этом же роде. И в самом деле, если голый мужчина вдруг появится на пороге

моего дома и на мой вопрос "кто там?", ответит "ангел божий", я внимательно,

черт возьми, его осмотрю, и если у него нет с собой сумки, я не открою ему

дверь. С овцами тоже самое, не спрашивайте почему, но их тоже никто не


покупает. (Садится).

ГАСТОН (возвращаясь): Вот что не могу понять. Месяц проходит, и одна

ночь ничем не отличается от другой. Люди входят, люди выходят. Почему же все

дураки являются сразу в одну ночь?

ЖЕРМЕН: Пикассо определенно сегодня заявится.

СЮЗАНН: Надеюсь на это.

ФРЕДДИ: Я тоже. Он должен нарисовать мне меню.

ЭЙНШТЕЙН: Я хотел бы с ним познакомиться.

САГО: Может быть, мне удастся получить от него что-нибудь.

ЖЕРМЕН: Что ж, нам всем нужен Пикассо. Давайте, выпьем за него.

ЭЙНШТЕЙН: Я скажу тост: за...Пи (Все поднимают стаканы. В дверь входит

Пикассо, ему 23 года. Он немного похож на роденовского Бальзака, только

живее. Выглядит грустным, задумчивым).

ПИКАССО: Весь день думаю о сексе.

ГАСТОН: Я думаю о нем почти 62 года.

ПИКАССО: Сделал сегодня 16 рисунков, два карандашом, остальные - тушью.

О чем это говорит? Это говорит о том, что у художника в штанах трещит, что

его ум дрейфует от мольберта, сквозь окно, через улицу в лавку бакалейщика,

у которого есть дочь. (ЭЙНШТЕЙНУ). Что там с тостом?

ЭЙНШТЕЙН: Ах, да, за...Пикассо.

ПИКАССО: Ну, за него. Интересно, вы говорили о чем-нибудь еще? О

погоде, например?

ЭЙНШТЕЙН: В основном о вас.

ПИКАССО: Отлично! Вам повезло! Говорить о ком-то, и этот кто-то - раз и

входит. Кстати, как я выгляжу? Только честно. Что это за пятно! (Указывает

на пейзаж с овцами). Надо что-то с этим сделать. (САГО). Ты завтра не

зайдешь ко мне? Есть, что тебе показать. Нечто в движении. Момент

приближается, я его уже чувствую.

ГАСТОН: Как вы что-то рисуете? Кажется, это невозможно.

ПИКАССО: Все дело в руке. А рука начинается здесь (показывает на

голову).

САГО: Твоя предыдущая работа очень эффектна. Я сидел перед ней с


несколькими друзьями и объяснял им в чем ее суть два часа.

ПИКАССО: Они поняли?

САГО: Не знаю. Через час они ушли. Должен признать, что второй час

обрек меня на тяжелый труд в одиночестве.

ПИКАССО: Забудь об этом. Это прокисшая моча, говорю тебе. Нынче все

другое. Ничего от прежней манеры. Если бы смог придумать, я бы нарисовал

это. Мне нужна идея, тогда через месяц я ее нарисую. Та идея на месяц

опередила свое воплощение. Сейчас же она идет впереди карандаша всего в

нескольких шагах. Когда-нибудь они поравняются. (Стоит, обращается к

окружающим). Знаете, на что это похоже? Если вы можете об этом думать, вы

можете это нарисовать? Чувство ясного, неразведенного видения?

ЭЙНШТЕЙН: У меня есть смутная идея.

ПИКАССО: Вы художник?

ЭЙНШТЕЙН: Нет, я ученый, но порой чувствую себя художником.

ПИКАССО (возбужденно): Что ж, помножь это на тысячу, и будет понятно,

что я собой представляю (замечает СЮЗАНН, шаркает по полу ногой, как конь

копытом землю). Похоже, мы имеем удовольствие...

СЮЗАНН: Да, ты имеешь.

ПИКАССО: Меня зовут Пикассо.

СЮЗАНН: Тебе идет.

ПИКАССО (берет ее руку, проводит по ладони ногтем, она не смотрит на

ладонь): Посмотри на это.

СЮЗАНН: Это голубка (достает "свой" рисунок и направляется к САГО).

Сколько?

САГО: Пятьдесят франков. (ПИКАССО): Хорошая цена, не так ли?

ПИКАССО (соображая): Да, это справедливая цена.

СЮЗАНН: Цена славы, по все вероятности (Порывается уйти, но

останавливается за ПИКАССО).

ПИКАССО (подходит к САГО): Сколько просишь за рисунок?

САГО: Сколько дашь.

(ПИКАССО ищет деньги в кармане, но не находит. Берет карандаш и

набрасывает несколько штрихов на салфетке, вручаетр салфетку САГО).

ПИКАССО: Достаточно?


САГО: Даже много, этот подписан.

(ПИКАССО берет "рисунок Сюзанн", идет к ней, становится перед ней на

колени и протягивает ей рисунок. Она берет его, ПИКАССО идет к выходу).

СЮЗАНН: Подпиши его.

(САГО беззвучно аплодирует. ПИКАССО подписывает рисунок).

СЮЗАНН: Я хочу выпить. (Садится).

ПИКАССО (ко всем): А я хочу автомобиль. Саго, могу я получить за свои

рисунки авто? Могу я нарисовать фотоаппарат, и ты продашь рисунок, и я смогу

купить фотоаппарат? Могу я купить что-нибудь чего мне хочется, если нарисую

это?

ЖЕРМЕН (САГО): Он может?

САГО: Пока нет.

ПИКАССО: Не волнуйтесь, потому что я никогда этого не сделаю. И хватит

об этом.

САГО: Если тебе нужен фотоаппарат, у меня есть один.

ПИКАССО: Отлично. Минутку, у тебя есть фотоаппарат?

САГО: Да, есть.

ПИКАССО: И где ты его взял?

САГО: Купил.

ПИКАССО: Позволь, если я не могу позволить себе купить фотоаппарат, как

ты можешь себе это позволить?

САГО: То, что я покупаю у тебя, я продаю затем вдвое дороже.

ПИКАССО: Вдвое? Вдвое! Это меня угнетает.

ФРЕДДИ: Не так уж и плохо. Я и на выпивке столько не имею...

ПИКАССО: Так, с этого момента я не переношу двух слов: вдвое и дерзкий.

(Неожиданно). Господи, как он хорош. Я ненавижу его (Дергается, извивается,

гримасничает). Я ненавижу его! Ненавижу (выпрямляется, поворачивается и

указывает на пейзаж Матисса над стойкой бара) его! Как только проникнешь в

суть вещей, появляется некто и все разрушает. Не так ли? (Берет "Матисса",

смотрит на него). Это так ново. Я не в силах даже рассердиться на него. Это

не живопись, это - алхимия. Уф! Прямо испепеляющая жара (Садится на пейзаж

Матисса). Заберите его от меня, люди! Этот парень может рисовать. Каков он


из себя?

САГО: Какой? Честный, талантливый, приятный в общении.

ПИКАССО: Уф!

САГО: Самокритичный.

ПИКАССО: Хорошо. Прямо гора с плеч (усаживается напротив бара, смотрит

на пейзаж с овцами). Послушай, Саго, в этом и кроется разница между мной и

тобой. Ты смотришь на эту старую грязь и видишь пейзаж с овцами.

ГАСТОН: Не он один.

ПИКАССО: В этом-то все и дело! Не только он один! В отличие от...меня!

Я вижу пустую раму с чем-то отвратительным внутри нее, что ждет, чтобы его

заполнили чем-то новым (достает карандаш и держит его, как рапиру).

Приближаясь к неизвестному, новое должно быть выцарапано из своей норы и

пригвождено к стене, как шкура. Когда я смотрю на картины Гойи, кажется, что

он протянул свою руку через столетия, чтобы коснуться моего плеча. Когда я

пишу, я чувствую, что я тоже достаю через столетия своей рукой до чьего-то

плеча.

ГАСТОН: Похоже на передачу эстафеты.

(ПИКАССО подходит с СЮЗАНН, поднимает ее и начинает танцевать, без

музыки. Она поначалу двигается неохотно, они немного танцуют).

ЭЙНШТЕЙН: Я тоже так работаю. Делаю замечательные дела с помощью

карандаша.

ПИКАССО: Вы? Но вы ученый! Для меня прямая линия - не самый кратчайший

путь между двумя точками!

ЭЙНШТЕЙН: Аналогично.

ПИКАССО (Все еще танцуя): Давайте посмотрим на одно из ваших творений.

(ЭЙНШТЕЙН достает карандаш. ПИКАССО прекращает танцевать, берет

карандаш. Остальные отходят от них, обстановка напоминает преддуэльную сцену

из вестерна).

ПИКАССО: Начали!

(Начинают рисовать на салфетках. ЭЙНШТЕЙН заканчивает первым).

ЭЙНШТЕЙН: Готово!

(Они обмениваются рисунками).

ЭЙНШТЕЙН: Это совершенно.

ПИКАССО: Спасибо.

ЭЙНШТЕЙН: Я говорю о своем.


ПИКАССО (Изучая рисунок Эйнштейна): Это формула.

ЭЙНШТЕЙН: Как и у вас.

ПИКАССО: Но у вас буквы...

ЭЙНШТЕЙН: У вас - линии.

ПИКАССО: Мои линии что-то значат.

ЭЙНШТЕЙН: Как и мои буквы.

ПИКАССО: Мои линии прекрасны.

ЭЙНШТЕЙН (Указывая на свой рисунок): Люди от этого упадут в обморок.

ПИКАССО: Мой рисунок трогает сердце.

ЭЙНШТЕЙН: Мой - разум.

ПИКАССО: Мой изменит мир.

ЭЙНШТЕЙН (Держа свой рисунок): А мой, нет?

(Предвкушая победу или ничью, ЭЙНШТЕЙН начинает танцевать с СЮЗАНН.

ПИКАССО стоит, сбитый с толу).

ПИКАССО: Возможно, вы фальшивомонетчик.

ЭЙНШТЕЙН: А может, вы ученый идиот! И оставайтесь им (Продолжает

танцевать. ГАСТОН смотрит на него).

ГАСТОН (неожиданно запевает):


следующая страница >>