reforef.ru   1 2 3 ... 29 30

Глава II

Студенческие волнения в Петербурге в 1882 г.— Мой первый арест.— Речь Михайловского на студенческом вечере. — Демонстрация при похоронах Тургенева. — „Общество борьбы с террором". — Воззвание Судейкина к молодежи с призывом к взаимному шпионажу. — Щедрин о „Клубе взволнованных лоботрясов" и о Судейкине.
Мои воспоминания о первых встречах с революционерами и мое первое знакомство с революционным движением относятся к памятным 1880-82 гг. русского освободительного движения.

В литературе нас всех тогда согревали „Отечественные Записки» с за душу хватающей музой Некрасова о народе, — Некрасов тогда умер, но его стихи продолжали нас воодушевлять, — с бодрящей и в то же время бичующей сатирой Щедрина-Салтыкова, с глубокой, блестящей публицистикой Михайловскаго, который больше, чем кто либо другой, являлся властителем и выразителем наших дум, с убежденным теплым народничеством Глеба Успенскаго и других. Эти нами любимые писатели говорили нам о нашем долге перед народом и мы постоянно слышали их призыв к служению ему.

: Революционная борьба в России в это время стала затихать в сравнении с предыдущими годами, когда гремел знаменитый Исполнительный Комитет партии Народной Воли... Но воздух все же был полон рассказами о потрясающих событиях этих годов. Мы, молодежь, хватали эти рассказы налету и заслушивались ими.

(20) 1-го марта 1881 г. народовольцы убили бомбой на улице Петербурга императора Александра II и ими был совершен ряд других террористических убийств. Они оказывали вооруженные сопротивления при арестах, устра­ивали тайные типографии и т. д. Газеты давали необык­новенно сенсационные отчеты о процессах террористов, и этими отчетами мы все зачитывались; Имена Желябова, Перовской, Кибальчича нам, молодежи, говорили очень мно­гое. Отдельно изданный отчет о процессе цареубийц 1881 г. был нашей особенно читаемой книгой. В ней и в газетных отчетах о других процессах террористов мы находили то, о чем в России было запрещено говорить. Трудно себе было представить более яркий протест против тогдашней реакции, как то, что мы вычитывали в этих судебных отчетах. В своих речах подсудимые гово­рили нам определенно о свободе и социализме, клеймили цензуру, административный произвол и призывали к революционной борьбе с правительством всеми средствами вплоть до цареубийства.


Весной 1882 г. я кончил курс в Казани в 1-й императорской гимназии Осенью поступил в Петербургский университет, а уже в конце того же года впервые попал в тюрьму за участие в студенческой сходке во время т. н. „поляковских беспорядков".

Известный в то время миллионер С. Поляков, у которого в обществе была установленная репутация казно­крада и крупного спекулянта, пожертвовал 200.000 рублей на устройство студенческого общежития при петербургском университете. Об этом „щедром" пожертвовании Поля­кова открыто говорили, как об одной из его новых афер. Ко всем своим земным благам ему хотелось прибавить себе чины и ордена, и этим путем он рассчитывал в будущем еще лучше устраивать свои дела. Когда Александру III доложили об этом крупном пожертвовании Полякова, он говорят, — по крайней мере нам об этом так говорили тогда — спросил:

— А сколько он наворовал?

(21) Прислужники Полякова добились того, что несколько студентов, от имени всего студенчества, преподнесли По­лякову холопский благодарственный адрес и опубликовали его. Большинство студентов открыто протестовало по это­му поводу. Подписи под контр-адресом собирал студент Крыленко, если не ошибаюсь, отец нынешнего пресловутого, скверной известности, большевика. За это Кры­ленко был исключен из университета и потом выслан из Петрограда. Студенты на сходке высказали сочувствие Крыленко и выразили свою с ним солидарность. Среди студентов на сходке были — Сегаль, Манучаров, Фрейлих, Дембский, Рехневский, Перехватов и другие.

Сходки стали разгонять, хотя на них не поднималось никаких политических вопросов. Но по тогдашним временам обсуждение дел, подобных делу об исключении студентов из университета, приравнивалось к стремлению ниспровергнуть существующий государственный порядок. Было арестовано до 400 студентов. Некоторых вы­слали из Петрограда, а некоторым пришлось только по­бывать в тюрьме и их потом выпустили.

Меня тоже арестовали, и я просидел под арестом несколько недель в камерах Александровского участка, одновременно с С. Е. Крыжановским, ставшим потом правой рукой Столыпина. В этих камерах снова я побывал, при совершенно иных условиях, через тридцать пять лет.


В марте 1917 г. Александровская часть была разгром­лена революционной толпой, разорено все помещение, по­ломано все, что только можно было поломать. Потом ее по­дожгли и она горела не один день. Когда пожар пре­кращался, я, как и многие другие, пришел осматривать помещение бывшего участка и поднялся в тот этаж, где находилась наша камера и где много лет тому назад я начинал свою тюремную „карьеру".

Через несколько недель я был выпущен на волю, оставлен в Петрограде, а после годичного университетского акта, в феврале 1883 г., спокойно прошедшего, ме­ня снова приняли в университет.

(22) В тюрьму я попал, не имея никаких революционных знакомств. Там мне впервые удалось встретиться с революционерами, и я не, по слухам и не по литера­туре, а от живых людей узнал кое что о существовавшем тогда в России революционном движении. Таким образом, когда я вышел из тюрьмы, то у меня уже было то, что мы тогда называли „революционными связями".

На другой день после моего освобождения из тюрь­мы я попал на годичный бал студентов Технологического Института. Последние студенческие безпорядки, аресты — все это было живо в памяти у всех и собравшиеся на бал говорили более всего об этом. На ба­лу было и несколько человек из нас, только что освобожденных из тюрьмы, привлекавшихся по делу об этих беспорядках.

На этот свой вечер студенты, как почетного гостя, пригласили Михайловского. Когда он поднимался на вто­рой этаж по широкой лестнице, я впервые увидел этого любимца тогдашней молодежи. Вся лестница и площадка около нее были переполнены студентами. Они устроили Михайловскому бурную овацию. Аплодисментам, крикам не было конца.

После сходок в университете это была первая по­литическая демонстрация, которую я видел, и она произ­вела на меня глубочайшее впечатление. Присутствующая полиция, видимо очень недружелюбно относилась к этой не­ожиданной демонстрации. Для нее Михайловский был лишь не изобличенный государственный преступник и над изловлением его она работала. Мы ясно видели эту враж­дебность полиции к Михайловскому и еще сильнее прини­мались ему аплодировать и кричать „ура!" Большая ком­ната, куда в конце концов попал Михайловский, была битком набита студентами. Тут же стояли и оффициальные представители полиции. Толпа студентов в сотни голосов кричала: „Слово Михайловскому!" „Слово!"


Многие уговаривали Михайловского не выступать, что­бы не вызывать столкновения с полицией, но после (23) некоторого колебания Михайловский решил сказать несколько слов и взобрался на стол. Он поблагодарил сту­дентов за приветствия, упомянул о студенческих волнениях, только что окончившихся высылкой и тюрьмой, приветствовал освобожденных студентов и сказал нам, что в нашей жизни у нас всегда на первом плане долж­ны быть: совесть и честь.

— Совесть говорит нам о том, что мы обязаны служить народу, на счет которого мы воспитывались. А честь говорит нам, что есть люди, виноватые перед на­ми, которые мешают нам служить этому народу.

Эти простые слова были сказаны Михайловским с какой-то особой силой и с такой уверенностью, как буд­то это были какие-то декреты, исходившие от бесспорно общепризнанного авторитета. По крайней мере, такими они мне по­казались тогда. Они произвели на меня неотразимое впечатление, и теперь, спустя десятки лет, я отчетливо помню фигуру ораторствующего Михайловского. Его голос до сих пор раздается в моих ушах. Его слова срезюмировали то, что я давно вычитывал в „От. Зап." и что усвоил себе, быть может, не совсем ясно. Эти слова Михайловского остались на всю мою жизнь путеводными маяками.

Студенческая молодежь, окружавшая Михайловского, хорошо и легко расшифровала его слова, как призыв к революционной борьбе За народ с виновным против не­го правительством, и еще горячее и горячее стала ему аплодировать. Вместе с Михайловским студенты приветствовали присутвовавших там Шелгунова и Ядринцева.

В конце вечера Михайловский попал в отдельную небольшую комнату. Там нас было человек пятнадцать. Здесь представителей полиции не было, и Михайловский говорил откровеннее, о Сибири, о ссылке, о борьбе с правительством и т. д.

Эта мимолетная встреча с Н. К. Михайловским на всю мою жизнь оставила во мне глубочайший след.

Как я потом узнал, Михайловский в то время только что вернулся из Харькова, куда он ездил на (24) свидание с В. Н. Фигнер передать через нее Исполнительному Комитету Народной Воли предложение графа Во­ронцова-Дашкова, в виду предстоящей коронации, вступить в переговоры с правительством о прекращения террора. За свою речь на студенческом вечере Михайловский через несколько дней был выслан из Петербурга вместе с Шелгуновым, который тоже сказал на балу не­сколько слов студентам.


Свои статьи в „От. Зап." Михайловский стал при­сылать из места своей ссылки (кажется, Любани) и подписывал их „посторонний". , Мы поняли, кто этот посторонний для „Отечественных Записок".

В 1883 и 84 гг. Я был студентом, сначала в Петербургском, а потом (с осени 1884 г.) в Казанском университете.

Посещал Университет, но больше занимался в библиотеке. С легкой руки тех, кто в конце 1882 г. меня арестовал в первый раз и в тюрьме свел меня с революционерами, у меня за эти годы образовалось много революционных связей.

Стояло глухое время. В обществе не было никакого оживления. Революционные организации были разбиты.

Тяжело приходилось литературе. Даже газета „Голос»: бывшая типичной выразительницей очень умеренных оппозиционных слоев населения, была закрыта, как тогда говорили за „неуловимо вредное направление". В апреле 1884 г. были закрыты и дорогие для всей народни­ческой интеллигенции „Отечественные Записки". В то же самое время правительство — в лице, главным образом, министра внутренних дел гр. Д. Толстого — вело си­стематическую, упорную борьбу с земцами.

В ответ на эти гонения народническая интеллигенция теснее смыкалась вокруг своих любимых писателей и особенно стала дорожить литературой.

В сентябре 1883 г. либеральный Петербург устроил грандиозные похороны Тургеневу. Это была полити­ческая манифестация на улицах Петербурга, какой до тех пор в России никогда не было. Умершего писателя (25) чествовали, как оппозиционного деятеля. Катков, чтобы по­дорвать готовящееся чествование памяти Тургенева при его похоронах, указывал в „Московских Ведомостях" на его связь с эмигрантами и в частности на то, что он помогал деньгами эмигранту Лаврову в издании „Вперед!" Но своими статьями против Тургенева Катков только придал его похоронам еще более определенно политический характер.

Молодой революционер поэт Якубович написал и в тайной типографии напечатал горячее воззвание по по­воду смерти Тургенева. Мы, молодежь, распространяли эту прокламацию.


В день похорон Тургенева я с утра был на улице. Стотысячная толпа с Варшавского вокзала провожала тело Тургенева на Волково кладбище. Рассказывают, один лавочник, увидевши, что за гробом идет такая огромная толпа, с изумлением спросил: кого это так хоронят? Ему сказали, что хоронят Тургенева, а так как он, по-видимому, не знал, кто такой Тургенев, то ему объяснили, что это знаменитый писатель.

— А что будет, когда помрет Лейкин! — заметил лавочник.

Для него не было писателя более знаменитого, чем Лейкин.

В воротах кладбища стояли полицеймейстер, ка­жется, Грессер, и литератор катковскoго лагеря Аверкиев. Они пропускали только по два по три человека. В толпе певчих замешался и я. Когда проходили в ворота, я вместе со всеми затянул „Со святыми упокой". Я ни­когда в жизни не пел, и не почувствовал под собой почвы, когда услышал свой голос — да еще в такой обстановке, да еще поющим „Со святыми упокой!" . . . Аверкиев схватил меня за плечи и сказал:

— Ну, это — не певчий!

Я вырвался из его рук и побежал на кладбище. За мной была погоня, но мои молодые ноги меня спасли. Меня не догнали. Таким образом, я смог простоять все (26) время около могилы, когда хоронили Тургенева, и слышал все речи.

В той революционной среде, где я тогда вращался, очень много было разговоров об арестах, обысках, жандармах, провокациях и т. д. Борьба с революционе­рами находилась тогда главным образом в руках знаменитого мастера этих дел, — жандармского пол­ковника Судейкина — одного из самых беззастенчивых провокаторов - жандармов. В своей провокации Судейкин доходил до проектов, с помощью революционеров-террористов, убить и великого князя Владимира, и директора Деп. Полиции Плеве, и министра внутренних дел Толстого. В наиболее активной тогдаш­ней партии народовольцев у него был свой агент- провокатор — Дегаев. Благодаря ему, Судейкин в 1882-1883 гг. смог произвести массовые аресты по всей России. Но предателя вскоре разоблачили и с его же помощью в декабре 1883 г. был убит и сам Судейкин.


В конце 1882 г. Судейкин разослал по студенческим кружкам воззвание, напечатанное на гектографе. В нем от имени „Общества борьбы с террором" Судей­кин призывал студентов к взаимному шпионажу. В воззвании говорилось, что это общество „благодаря обширным связям", которые оно имеет „во всех слоях", всем желающим вступить в его организацию гарантирует или прощение всех ране содеянных ими преступлений, или разрешение выехать заграницу и нуждающимся среди них будет выплачивать субсидии.

Один экземпляр такого воззвания был получен и в нашем студенческом кружке. Мы решили его отне­сти Щедрину в „Отечественные Записки" и попросить его откликнуться на это воззвание.

Читая воззвание, Щедрин сильно волновался и послед­ними словами ругался по адресу не одного Судейкина, а всего правительства за такое развращение молодежи. Но ко­гда студенты, передававшие ему воззвание, попросили его отозваться на это воззвание в „Отечественных Записках", то Щедрин безнадежно замахал руками и категорически (27) отказался что-нибудь сделать. Он указывал на то, что полиция только и хочет, чтобы воспользоваться каким-нибудь предлогом и закрыть „Отечественные Записки". Но в конце концов он все-таки просил оставить ему это воззвание.

В ближайшей книжке „Отеч. Зап.", в „Письмах к тетеньке" Щедрина мы нашли рассказ о том, как Глумов и его товарищи, пожелавшие ступить на путь благо­намеренности, получили по почте письмо от клуба „Взволнованных лоботрясов". Лоботрясы им обещали простить все их прегрешения и предлагали делать взно­сы даже фальшивыми бумажками, так как благодаря своим обширным связям во всех слоях общества, ло­ботрясы могут легко сбывать их за настоящие. Я тогда же понял значение этого места в „Письмах к тетеньке".

Тогда же кто-то целиком перепечатал воззвание Су­дейкина, тоже на гектографе, и в конце его только добавил одну строчку: „Добровольные пожертвования при­нимаются в редакции „Нового времени". Суворин, не подозревая этой подделки, обрушился в „Новом Времени" на Судейкина и за злоупотребление адресом „Нов. Вре­мени" и за все его воззвание.


Как Щедрин относился к Судейкину и вообще к охранникам и как к ним относилось все либеральное общество, лучше всего видно из слышанного мною тогда рассказа народовольца, офицера Степурина, вскоре погибшего в тюрьме.

После убийства Судейкина, в редакции „Отечествен­ных Записок" один из известных провинциальных земских деятелей спросил Щедрина:

— Михаил Евграфович, говорят — революционеры убили какого-то Судейкина. За что убили его?

— Сыщик он был! — ответил Салтыков.

— Да за что же они его убили?

— Говорят вам по-русски, кажется: — сыщик он был!

(28)

— Ах, Боже мой! Я слышу, что он был сыщик, да за что же его убили?

— Повторяю вам еще раз: сыщик он был!

— Да слышу, слышу я, что он сыщик был, да объясните мне, за что его убили? — не унимался земец.


  • Ну, если вы этого не понимаете, так я вам луч­ше растолковать не умею! — ответил Салтыков.

(29)



<< предыдущая страница   следующая страница >>