reforef.ru 1 2 ... 8 9
ИДЁМ ПОМОРСКИМ


БЕРЕГОМ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
НЮХЧА ПОМНИТ ПЕТРА

В четверг, 20 августа 1970 года, приехали в Онегу и, не задерживаясь в городе, рейсовым катером переправились на левый берег, в Поньгу. Первый же собеседник рассказывает, что «в устье Онеги, за мысом Пильский, камбала по-черно­му идет, сиг в реку валом пошел». Но на совет «плюнуть на путешествие, заняться рыбалками» — не реагируем. В этом походе мы начинаем пешее продвижение вдоль Поморского берега, обследование его лесов между морем и железной до­рогой, окаймляющей западный берег Белого моря. Увлека­тельная перспектива познания очередного района лесного Прибеломорья всем по душе, и мы вливаемся в уходящую к западу лесную дорогу.
На обочинах, среди позолоченных солнцем деревьев, тут и там подберезовики, красноголовики, и, забыв про гигант­ские рюкзаки, мы охотно им кланяемся. За этой приятной забавой как-то и не очень заметны первые восемь километ­ров. Дорога вывела нас к мостику через речку Рочева, не­вдалеке избенка. «Здесь, пожалуй, и переночуем».

Незнакомая нам лесная речка заинтересовала, и рассвет нас застал на переходе к ее верховьям. Левобережная троп­ка ведет по пожням, через кишащие подберезовиками бело­ствольные березовые перелески. Километра три уже за спи­ной, когда прямо за стогом увидели завтракавших у избенки косцов. «Идите во-он через те мостки на правый берег. Отту­да по тропке вверх по Рочевой до «избы Васина» будет ки­лометров девять. А уж там до Рочозер не более шести оста­нется».

В «свою» избушку к дневальному, оставшемуся у наших рюкзаков, вернулись в темноте, порядком измотанные, об­глоданные гнусом. Конечно, физиономии в чернике, грибов натащили гору, но вот речка не приглянулась. «Рыбалки сла­бые, птицы мало. За экскурсию всего и спугнули выводок рябчиков да трижды чирков».

Поскольку с четвертой субботы августа » Архангельской области открывается охота, с утра будем перемещать свой лагерь километра па четыре, к устью Рочевой. Там, у моря, рассчитываем и на рыбалки и на охоты.


Продвигаясь прибрежными тропками к поросшим водной растительностью заводьям, ружья держим наперевес. Вот впереди слегка качнулась бурая шишка рогоза. Туда броше­на палка, миг—и вблизи шумно взметнулся выводок крякв. Мы с Гурием Авасенко «разрядились», а Петр Веселов и Иван Хомутников, собрав птиц, определяют: «Пока еще то­щеватые!».

Лагерь разбили па берегу Онежского залива, западнее устья Рочевой. В жаркое время года такая усеянная плав­ником поляна на продуваемом берегу предпочтительней лес­ной. Обилие солнца, красивый пейзаж, пресная вода, а глав­ное — комарья поменьше. Весь жаркий день мы тут купа­лись, рыбачили. Все, кажется, бы хорошо, но нет тишины и покоя. Все время проносятся невдалеке па своих мотоцик­лах онежане. «Надо быстрее отрываться от города».

Воскресное утро во время отлива застало нас на куйвоте. Так онежане привыкли называть плотную песчаную лито­раль между устьями Онеги и Нюхчи. Оголившееся во время очередного отлива прибрежье — прекрасное место для пеше­го продвижения. И продувает, и обзор! Сейчас наше внима­ние «голомени», где бросается в глаза широко известный ост­ров Кий.

С тех пор, как спасаясь от шторма в 1642 году, на эти две гранитные луды, соединившиеся во время отлива песчаным перешейком, высаживался соловецкий монах Никон — об острове не забывают. Став патриархом всея Руси, Никон по­велел построить на острове монастырь, В Советское же вре­мя, в 1924 году, на базе Кийского Крестного монастыря ор­ганизовали дом отдыха.

Теперь тут ежедневно отдыхает две-три тысячи человек. Любят приезжающие, уютно устроившись в корнях-щупаль­цах разлапистых сосен, посидеть, поболтать на скалах. По­любоваться чайками, утками, иногда тюленями или белуха­ми, порыбачить на отмелях. Есть и такие, что пытаются вы­ловить летом в озерке карасей, которых, по преданиям, тут монахи якобы разводили.

Ворзогорские холмы, жмущиеся на пятикилометровом протяжении к морскому берегу, для всей округи, словно маяк. Мы идем к ним сначала куйвотой, потом обнаружив, что на береговых пляжах стало много болотин, испятнанных озер­ками, в которых болотная в водоплавающая, уходим на су­шу. Охотясь на бекасов, чирков не перестаем обсуждать кра­соты угодий бывшего Крестного монастыря. Подножье здеш­них холмов в красивейших лесках, украшено гроздьями ря­бины. Просшие кустарником и деревцами склоны усеяны маслятами. «Умели монахи места себе подыскивать!»


На поросших сосняками вершинах холмов разбросаны из­бы селения Ворзогоры. В километре друг от друга тут две деревушки. В главной, на высоте метров сорок от уровня моря—центральная усадьба сельхозартели им. В. С. Мулина. После двепадцатикилометрового перехода мы, естественно, сначала ринулись к колодцу против старинной церкви. Мо­жет показаться странным, но, продвигаясь рядом с водой, мы все время мучаемся от недостатка питьевой. Даже из боло­тин вынуждены были ее брать! Ну, а чистейшая колодезная в жаркие дни — величайшее лакомство!

Сначала, в 1929-ом, сельхозартель называлась «Красный рыбак», а с 1931-го ей было присвоено имя Василия Степа­новича Мулина — бывшего командира 154 полка Северного фронта, погибшего в 1919 году во время взятия города Онеги.

Колхозница рассказывала, что в прошлом, против Ворзогор и Нименьги, «выбивались» заборы, ставили невода для лова сельди. «Попутно брали корюха, сига, кужму, семгу... «В устье Нименьги, да н здесь против Ворзогор, в рюжи по­падает немало камбалы. Еще до 1961—62 гг. колхоз арендо­вал у мурманчан МРТ, вел и прибрежный промысел. А уже в 1963—64 годах, ввиду убыточности от рыболовства отказа­лись. Основной доход теперь колхоз получает от животно­водства».

Два других колхозника дали хозяйству следующую ха­рактеристику. «В сельхозартели три бригады. В Ворзогорах в производстве человек с полсотни. В Нименьге — до трид­цати. В Юдмозере осталось с десяток пенсионеров. Из 420 голов крупного рогатого скота, наберется двести дойных ко­ров. Лошадей держим семьдесят пять. Зарабатываем в сре­днем в животноводстве сто—сто десять, в полеводстве 90—100 рублей в месяц». Как о главной проблеме они говорили о нежелании молодежи возвращаться сюда после армии. «В четырехлетке всего пятеро детишек осталось. Плохо без де­тей».

На пути к Нименьге, где сельсовет и бригада этой сель­хозартели, мы четверо суток посвятили знакомству с бас­сейном Топшеньги и правобережным притоком Нименьги, Ухты.

Прямой, как стрела, устьевой участок Топшеньги, впада­ющей в Онежский залив, в километре от устья уже схвачен лесом. Поскольку дно у этой речки вязкое и глинистое, дож­дались очередной малой воды и форсировали ее по камени­стому перекату. В левобережной избе оказались два онежанина - пенсионера, тут же пригласивших нашу молодежь покамбалить с их деревянной лодки. Когда пришла «вода», а прилив тут трехметровый, Иван и Петр уплыли с ними к границе осушки. Мы же с Гурием увлеклись охотой на ту­рухтанов — их тут предостаточно.

Возвратившиеся со старичками Веселов и Хомутников — разводили руками. «Неинтересно! Мелкая камбала против устья Топшеньги ловится в несуразном числе».

К концу жизненного пути человека тянет обсудить «спор­ные» проблемы или то, что мучило с детства. Оказывается, старичка, назвавшегося Петром, будоражит «нечистопородность».

В дореволюционные годы Онегу беспрестанно посещали скандинавы. «От них многие онежане и происходят, и я та­кой. У нас говорят: «Онега — та же Норвега». Пишемся мы, конечно, все русскими, но...».

Конечно, я успокаивал. «В стране десятки миллионов лю­дей от смешанных браков. Разве это проблема? Уважение человеку должно быть по порядочности, по труду».

Экскурсии вверх по Топшеньге, по обширнейшим болотам и потом вниз ио Ухте — запоминающиеся. Мучались от. не­выносимой жары и облепивших комаров. А вот вдоль речек, по звериным -тропкам — дело другое. Ягод: черники, голуби­ки, брусники — ковры! По Ухте — много белых грибов. Не­плохо и с дичью. Вдоль Топшеньги рябчики, слетали и бе­лые куропатки. На Ухте запомнился участок между висячим мостиком и устьем, где около десятка рябчиков и белых ку­ропаток взяли. А вот на глухарей пока не везет. От Онеги, всего-то двух и видели.

Колхозники из деревин Нименьги, с которыми обедали в избе у устья Нименьги, убеждены, что название Ворзогоры, где центральная, усадьба из колхоза произошло от «вора, который скрылся за горы».

Не спорил, не переубеждал, но поделился: «До прихода на берега Белого моря новгородцев, тут обитали финно-угор­ские, финно-балтийские племена, в частности, саамы и ка­релы. Географические названия о них и напоминают. На Тер­ском берегу — река Варзуга. Возможно, и здесь топоним Варз властвовал. Ну а русские крестьяне переиначили его потом на Ворз.


Ценную информацию я получил от председателя Нименьгского сельсовета Максимова Виктора Григорьевича: «На тер­ритории нашего сельсовета сейчас три населенных пункта: де­ревни Ворзогоры, Нименьга, Юдмозеро. Последняя, кстати, родина прославленного катерника, дважды Героя Советского Союза Шабалина Александра Осиповича. Боюсь, что скоро уже и забудется, что Ворзогоры в прошлом состояли из двух деревень: Кондратьевской и Яковлевской, а Нименьга — из пяти: Низ, Судаково, Верещагина, Выпоязово, Верховье. Гор­димся мы, что Ворзогоры — родина капитана Г. И. Поспело­ва, сподвижника ученого Книповича, полярника В. А. Руса­нова и первого полярного летчика Я.И. Нагурского. Кроме того, из Ворзогор родом и генерал - полковник Д. Ф. Алексеев. Так что наш сельсовет «с историей».

Огибая побережьем глубоко вдающуюся в материк губу Нименьгу, мы минуем море сенокосов испещренное холмика­ми стогов. Нетронутые же тростники, местами в два наших роста, проламываем .носорогами. Здешние приморские луга — царство куликов. Из тридцати видов куликов у нас, на Бе­ломорских побережьях, многие теперь редковаты, и мы охо­тимся, практически, только на куликов-сорок, турухтанов, зо­лотистых ржанок, бекасов. Разумеется, на нашем пути нема­ло взлетающих уток: шилохвости, чирков, свиязей, крякв.
Устье Малошуйки — граница, где происходит плановая пересменка участников. Дальнейшее продвижение по марш­руту со мной поведут новые спутники. Годы странствий свя­зали меня со множеством северодвинцев, молодых и средне­го возраста. Конечно же в разных походах были и пожилые, которые предпочитали сплавы на лодках или морские похо­ды, например па моторках. Но вот пешие. Уже по выраже­нию лица одного из трех новых спутников сорока лет, когда он взваливал на себя тяжеленный рюкзак, несложно предпо­ложить, что вскоре появится недовольный.

От деревни Малошуйка по деревянному мосту мы пере­ходим на левый берег Малошуйки и, утопая в болотистой местности, берем напрямик к взморью. «Только бы добрать­ся до куйвоты — там «асфальт», обращаюсь я к вновь при­бывшим. Правда придется помучиться в топях, пока до взморья дойдем. «Несмотря на то, что именно Н добывает первую крякву, а потом, за вторым ручьем спугивает впер­вые за весь поход северного оленя, настроение его быстро портится. Товарищ становится все раздражительней. Ну, а вечером, когда так и не пробившись к взморью, готовились к ночевке, даже кинул в мою сторону: «Плевал на такой «от­дых», во время отпуска».


Утро расстроило Анатолия Ролича. Пошел к ручейку за водой, а «в пяти шагах — глухарь, на меня смотрит!». Раз­досадованный своей охотничьей непредусмотрительностью то­варищ, зафукал на великана, руками замахал. «Не улета­ет?». Побежал к костру за ружьем, а петуха и след простыл. Николай Косых предлагает теперь ему поставить ружье к дереву, снова сбегать. «Он тебе опять встретится!».

На лугу, примыкающем к устью Кушсреки, пасется огро­мное стадо коров, среди которых в обилии турухтаны и трав­ники. Не обнаружив тут пастуха, направляемся к левобере­жной избе, где возится с плавником какой-то человек. Ока­зывается, отдыхающий, назвавшийся Вадимом Петровичем.

Деревня Кушерека за поворотом, невдалеке. С пол - Малошуйки, домов до двухсот. Сохранилась еще Вознесенская церковь 1638 года, колокольня 1854 года. Главное же, что это родина Кучина, погибшего вместе с русановцами. Про него в деревне почти ничего не знают, говорят, что про него больше в Норвегии могут рассказать».

Рассказчик прав. Действительно, у нас, на Беломорье, о судьбе Александра Степановича, погибшего в 24-летнем воз­расте как-то забыли. Он действительно родился в этой дере­вне в сентябре 1888 года, и уже в десятилетнем возрасте до­бывал хлеб насущный в качестве зуйка на рыбацкой шхуне. В одиннадцать ушел пешком в Онегу к отцу. После оконча­ния сыном народного училища Степан Григорьевич отослал его в Норвегию. Саша там работает юнгой, в зимнее время учится в школе. В шестнадцать Кучин поступает в Архан­гельское торгово-мореходное училище. В 1905-ом, исключа­ется п.ч него за участие в политических демонстрациях. Сно­ва оказывается в Норвегии, где принимает участие и тран­спортировке ленинской «Искры» в Россию. Через год, уже в Архангельске, учится в училище,.. В 1909-ом с золотой медалью его заканчивает. Теперь снова в Берген, где учится на курсах океанологов. Здесь по рекомендации Нансена вклю­чается Амундсеном, в качестве штурмана н океанолога в экспедицию последнего в высокие широты. С августа 1910 года он в плавании к Антарктиде. Со средины января по средину февраля 1911 года, участвует в постройке «Дома Фрама» — базы, в которой участники Норвежской экспеди­ции зимовали перед походом к южному полюсу. Вместе с морской группой Кучин убывает на «Фраме» в Южную Аме­рику. Из Буэнос - Айреса на пассажирском судне уплывает в Норвегию. Увозит для обработки результаты сделанных им в океане замеров. В Осло у него берет интервью корреспон­дент Московской газеты, который пишет об этом заметку «У земляка Ломоносова». Кучина избирают действительным членом Королевского географического общества, представ­ляют Норвежскому королю. 13 ноября 1911 года Бергенская газета публикует с Кучиным интервью, из которого узнаем дополнительные сведения: «Я привез девятьсот проб воды, взятых на шестидесяти различных станциях в южной части Атлантического океана. Я, как видите, готовлю химические препараты для обработки».


Про дальнейшую жизнь Александра Степановича мы знаем в связи с экспедицией Русанова на «Геркулесе».

Несмотря на то, что Северный морской путь был удачно пройден еще в 1878—79 г. г. международной экспедицией Норденшельда на небольшом пароходе «Вега», которым ко­мандовал опытный ледовый капитан А. Паландер, в России было немало патриотически настроенных людей, желающих повторить рейс «за одну навигацию», принести пользу роди­не.

Отчаянно лихую попытку сделать это, предпринял поляр­ный исследователь Русанов Владимир Александрович, по­хитивший у царской администрации экспедиционное судно. После выполнения перечня обязательных работ на Шпицбер­гене», где предстояло провести важные исследования и орга­низовать русские заявки на каменноугольные месторожде­ния», и, отправив на родину с оказией всех, кто не желал принимать участие в его дальнейших планах, он на парусно-моторном суденышке «Геркулес» устремляется к Новой Зе­мле. 30 августа 1912 года до Петербурга доходит его теле­грамма «Много льдов. Иду на восток».

Считается, что «Геркулес», которым согласился командо­вать 24-летний Кучин, должен был обогнуть Новую Землю вокруг мыса Желания, а затем покорить Северо-Восточный проход, за одну навигацию. С тех нор о погибших известно немного. Судя по некоторым находкам, они достигли райо­нов, примыкающих к западному побережью Таймыра. Такова вкратце судьба и молодого капитана «Геркулеса» Кучина. С богатого яркими судьбами Беломорского поморья, ушла в историю еще одна неординарная личность.

По совету подошедшего пастуха делаем решительный пе­реход вдоль моря к «уютному березнячку», около которого мы сумеем раздобыть пресную воду. Пока тут устраивались, насобирали подберезовиков, устроили прогулки по куйвоте, а за коргой на взморье выставили продольник. Воду я наби­рал из болотины, через четыре слоя марли, стремясь не пов­торить деда Щукаря и не пропустить в наши бидоны каких-нибудь тварей. Оказывается, эти болотины не топкие, поверх песка образовались. Поэтому к сумеркам тут были высаже­ны резиновые чучела крякв.


Начало ночи я у них караулил впустую, лета не было. Зато в предрассветных сумерках, к «чучалкам» шумно при­воднился выводок. Состворил двух, вторым выстрелом по взлетающим. Выскочивший из палатки Николай Косых, сме­ло влетел в болотину и собрал всех трех птиц.

Чуть попозже товарищи ушли на осмотр продольника. Уже когда обратно возвращались, стало ясно, что не без до­бычи. Огромная камбала и кумжа на килограмм. В отряде, естественно, оживление, по несмотря на то, что страшные бо­лота уже за спиной, и теперь мы будем идти легко, Н. зая­вил, что дальше не пойдет, уйдет обратно в деревню Кушереку и на станцию. Мне это, конечно, очень неприятно. Впервые за многолетнюю историю походов такое происходит. Отвел его в сторону, и мы договорились: «Считать, что он просто ни в какой поход и не собирался». Ни ему не обидно, ни мне неприятных ощущений. Попрощались, и вскоре его фигура ис­чезла за мыском.

Товарищам же пояснил: «Он хорошо себя показал в по­ходе, который проводили на лодке. Пеший же вариант ока­зался не по душе. Не осуждайте».

Ближе к мысу Важен - Наволок характер побережья из­менился. Теперь мы вынуждены карабкаться через подсту­пившие к морскому берегу гранитные холмы. Потели, поте­ли, но вот и избенка с «колодцем из железной бочки», про которую предупреждал пастух. Ключевой воды из этого ко­лодца казалось не будет уже ничего вкуснее!

С Важен-Наволока, у которого кончается губа Нименьга, и берег круто уходит влево, обозрели усеянную камнями куй-1зоту, острова Онежский шхер. К северо-востоку, — луда Паскаисц, севернее и северо-западнее покрытые торфом лу­ды Большой и Малый Кайнец, остров Няпа. Местные рас­сказывали, что на всех, в том числе и множестве других, бе­зымянных, весной гнездится птица. Нам с Гурием уже при­ходилось иметь нелицеприятный разговор с двумя дедками из местных, которые хвастались своими подвигами на взмо­рье — каждую весну отбирают у чаек и уток сотни яиц. «Главное — не дать им запариться! Проверяем... Свежее тонет».


Местные убеждали нас, что ущерба природе никакого: «Заберем первую кладку, они новые отложат!». В присутст­вии нескольких колхозников разъяснили, что именно от пер­вой кладки и получается наиболее жизнестойкое потомство. Более того наука установила, что именно молодежь из пер­вой кладки, наряду со «старичками» сядет на яйца следую­щей весной. Птенцы же второй, тем более третьей кладки, слабее, неполноценнее. А при ранней осени-зиме, поздние поколения вообще могут не успеть взматереть, стать на кры­ло. Некоторые нас поддержали. А Гурий, разряжая обста­новку, вдруг глубокомысленно изрек: «И вообще неясно, за­чем вам старикам яйца?».

Подходя к избе «половинной», она на полпути между Кушерекой и Унежмой, дивились обилию на куйвоте следов се­верных оленей, которые, как известно, летом любят отдохнуть па ветерке. Потом вдруг из прибрежного камыша всполых-нуло стадо недовольно гогочущих гусей. Огромные птицы, подпустившие нас всего на сотню метров, всех заинтригова­ли, и мы вынуждены были останавливаться. Вечером и ут­ром, затаившись среди гигантских камней, усеявших местный участок куйвоты, пытались с ними снова встретиться. Ко мне подсел большой кроншнеп. Его собраться давно отлетели к югу, н он напрасно их долго и жалобно звал. На одинокого бедолагу, никто из нас руку не поднял.

Подивились мы испачканным боровой птицей огромным камням далекого взморья. Понятно, что и они сюда из лесов вылетают.

Хмурым утром крадемся вдоль приморской опушки, выс­матриваем расшумевшихся по-весеннему петухов, а они с камней взморья через нас к лесу летят. Приспособились при­морские тетерева устраивать свои посиделки на ветерке!

Пробираясь берегом вдоль межколхозной «телефонки» мы, когда вновь появляемся на куйвоте, обычно тут и отды­хаем.

Отряд расселся на рюкзаки в лесной опушке, я располо­жился на отмели среди камней в два человеческих роста.

Между тем из-за правого от нас скалистого мыса, гогоча, вылетела стая гусей. Все привычно замерли провожая гла­зами описывающих над взморьем дугу серых великанов. Гусь — птица очень сторожкая, и никто не сомневался, что мы обнаружены. Но вот вожак вдруг круто повернул прямо на меня и начал планировать на отмель рядом со мной. Ко­гда первая птица почти коснулась лапами песка, дважды вы­стрелил навскидку в неприкрытый крыльями бок. «Магазин-ские» патроны с «двойкой» оказались слабоваты. Николай Косых вынужден гоняться за гусаком по куйвоте.


«Гуменник?» «Нет. У гуменника клюв черный с желтым или оранжевым пояском посредине, ноготок же клюва — черный. Это серый гусь. Лапы красные, клюв сероватый, с легким налетом красноты, ноготок белый».

На мысе Сосновый Наволок есть изба, но мы разбили ла­герь для ночевки в основании безымянного полуострова, где в разрыве леса, над поросшим камышом болотистым прохо­дом, низко летит водоплавающая. Это место нам запомни­лось обилием в примыкающем борке грибов, сильнейшей сы­ростью и туманом. Во время последнего мы вплотную под­ходили к потерявшим ориентировку куликам, которые даже не пытались отлетать.

В лесу трясина, на морском берегу — вязкое болото. Му­чились, мучились и махнули прямо через осушку губы Смолянихи, на виднеющиеся вдали избы Унежмы.

За лесистыми буграми мыса Бранница, среди забитых изб старинной деревни, доживают свой век одиннадцать пен­сионеров: двое стариков и девять старушек. Живут тем, что присылают работающие в городах и поселках дети, и своей двенадцатирублевой пенсией. Старушки солят, маринуют, ва­рят варенья. Растят картошку, конечно. Для четырех личных коров сами косят, мечут стога. Все для себя необходимое закупают в магазинчике-складе, занимающем пол-избы.

Охотно и с удовольствием принимают туристов. Оказыва­ется, тут и сейчас гостят семеро москвичей, забравшихся сю­да от станции Унежма по семнадцатикилометровому визиру — узкой просеке в лесу.

Беседуя со старушками мы поражались их живости и оп­тимизму. Они не знают врачей, удлиняют свою жизнь фи­зическим трудом па свежем воздухе, желают быть похоро­ненными в своей родной земле.

Конечно, как и у всех людей, есть и проблемы. Полагая, что все они получают пенсии, я неосторожно спросил одну: «А где их получают?» И натолкнулся на взрыв: «Что я ни­щая? Всю жизнь горб гнула, и получать такое подаяние? Обо мне мои дети заботятся!»

Из беседы с местными узнали, что на прилегающих боло­тах пасутся большие стада северных оленей, а волки и мед­веди тут редки.


Против деревеньки, на взморье видны острова. До порос­шей низким хвойным леском Лехлуды километра три, и в малую воду на нее можно добраться без лодки. Втрое даль­ше—самый крупный остров южной части Онежских шхер — поросший лесом песчаный Хедостров. Поскольку предстоят специальные плавания по островам Онежских шхер, надеюсь с ним познакомиться.

Утром, спугнув прямо за околицей стадо кормящихся гу­сей, мы минут за сорок добрели до устья Унежмы. Гуси нас растревожили, а тут еще вблизи устья Унежмы, против ис­топтанного гусями луга, обнаружили полуразрушенную засидку из плавника и сена. «Задержимся?»

Решили попытать охотничьей удачи на вечерней и утрен­ней кормежках. Для начала поставили палатку в жиденьком кустарнике на берегу реки. «Можно бы и порыбачить, да жаль — наживки нет». Выручила фантазия Ролича. «Попро­бую на мясо кулика!»

К обеду начался прилив, и море устремилось в реку. Ана­толий смастерил простейшую поплавковую удочку, наживил крючок кусочком птичьего мяса и вдруг начал, к нашему удивлению, таскать одну за другой крупных камбал. Иници­атива товарища была подхвачена остальными, и в конце прилива на траве шевелились сорок четыре камбалы неви­данных размеров. Самая длинная из них — сорок один сан­тиметр! Повезло и на килограммовую кумжу. Камбалы жи­вучи, в сырой траве могут лежать долго. Решено было оста­вить, «что съесть сможем», остальных стали выпускать. По­летевшие в воду пленницы, шумно ныряли в глубь и... тут же выскакивали обратно, ложась на отмели против костра. «Неужели и у них кессонка?». И рыбе требуется время, что­бы вновь привыкнуть к глубине?».

С гусями у нас не получалось. Каждый раз, когда за ле­сом, в болоте, они поднимали перед вылетом на кормежку, сильнейший гомон, мы прятались в засидку. Но гуси ее сто­ронились, садились на кормежку на лугу, метрах в полуто-растах. Понятно, что когда эти «местные», родившиеся на здешних болотах птицы отлетят, и начнется продвижение к югу «пролетных», здесь можно было бы интересно поохо­титься. Но мы ждать не можем.


После утренней неудачи, сделали трехчасовой переход к устью Целицы. И эту Целицу и мыс Цель-Наволок, местные называют «по-новгородски», правильно. Между тем гидро­графы, на морской карте Онежского залива, речку переина­чили в Челицу. Обходя Белое море по кругу, ведя в окружа­ющих его лесах походы, мы подобных ляпсусов гидрогра­фов и топографов обнаружили уже предостаточно.

В нескольких сотнях метров вверх по Целице, па ее ле­вом берегу есть избенка, около которой догорает костерок. Вскоре к поставленной нами рядом палатке подошли посто­яльцы — семеро туристов из Москвы. Все сотрудники раз­личных НИИ. Предупредили соседей, что в их сетке, в устье Целины, висят две обсохшие на отливе кумжи.

Договорились о совместных охотах и рыбалках. В бли­жайшем леске порхают рябчики, а на мокрых лугах, у тро­стников мотаются утки и кулики.

Москвичи сходили за несколько километров к известному им озерку, принесли ведерко темных окуней. Мы за это вре­мя поймали вблизи устья двадцать одну камбалу и две ки­лограммовые кумжи. Узнали от соседей, что в Целицу захо­дят и сиги.

Встреча со столичными интеллектуалами повлекла за со­бой обмен взаимной информацией. Мы рассказали о ходе обследования лесного Прибеломорья. Нас, жителей окраины страны, особенно заинтересовали рассказы москвича об ин­тервью, взятом недавно югославским корреспондентом у ли­шившегося поста Н. С. Хрущева. «Купили в ларьке номер югославской «Борбы» и сообща в институте переводили ин­тервью на русский. На вопрос югослава: «На что Хрущев теперь живет?», Никита Сергеевич ответил: «На пенсию в шестьсот рублей».

Среди населения тема «Сталин—Хрущев», как известно, «больная». Последовали, .разумеется, и .дополнительные, во­просы. «Молотов жив, живет в.одном здании с Никитой. Когда они нечаянно встречаются, холодно раскланиваются. Зда­ние это специальной планировки. У каждого члена руковод­ства не то полэтажа, не то этаж».

Естественно, пошли разговоры, что потеряна ленинская скромность, примерность. Не замалчивать все надо, а вер­нуться к правде.


Вечером следующего дня в избушку пришел ее хозяин, назвавшийся Михаилом. «Из Маленьгского леспромхоза. Сюда от нас лесом километров восемнадцать». Новый знако­мый рассказал, что работает механиком, хорошо зарабаты­вает, обожает отпуск на природе. «Для этого и эту избенку тут поставил. Пока сюда шел, постреливал рябов. А вот с те­теревами в этом году что-то не получилось. Ни одного соба­ка так и не спугнула!». Увидев у москвичей икру, кумж по­делился с ними своим опытом. «Для немедленного употреб­ления или хранения не более недели, у нас принято солить так. В кипяченую, по остуженную до шестидесяти-семидеся-тн градусов воду, сыплем чайную ложку с горкой соли — это на поллитлровуга банку. Туда же два лавровых листа и пять горошин перца. Этот раствор заливается в миску с икрой при перемешивании его мутовкой». Механик выстругал из сучка «рогульку» и вращая ее между ладонями показал, как надо снимать пленку с икры. Потом переложил икру в поллитро-вую банку, перевязал последнюю марлей, перевернул вверх дном и порекомендовал: «Не трогать пару часиков. Стечет жидкость — можно кушать!».

С утра отправились вверх по Целине. Только пару рябчи­ков отстреляли, оказались под межколхозной телефонкой, на дороге к Нюхче. «Теперь к западу, к этому селению».

Редко посещаемая жителями лесная дорога кишит гриба­ми, и, увлекшнх их сбором, мы и не заметили первых четы­рех километров, пока не оказались на просеке, являющейся границей между Архангельской областью и Карельской АССР. Прямо на этой границе, стоял гигантский белый гриб, около которого нежилась на солнышке черная гадюка. При­жали ее стволом к земле, сфотографировали и отпустили с миром.

Поскольку в этом 1970 году, в Архангельской области запрещено охотиться по средам и четвергам, а в Карелии наоборот по понедельникам, вторникам и средам, кто то высказался, что поход де нужно прервать, и поселиться на этой просеке: «Круглую неделю охота!».

Против телефонного столба № 855 — избушка телефони­ста. Базируясь на нее, провели радиальные экскурсии к взморью. С этого участка побережья знакомые уже острова взморья проглядываются под другим ракурсом. Хедостров, принадлежащий Архангельской области, как бы расширился, вдруг выглянула высокая и лесистая луда Коткано. Почти в створе с ней гранитные луды Большая и Малая Корепалки. На первой — редкий лесок. Второй островок покрыт торфом. Объясняю товарищем, что не за горами время, когда мы все эти острова облазим во время плавания вдоль них на лодке.


Попали на змеиный участок. На протяжении восьми оче­редных километров от избы телефониста, на солнечной сто­роне дороги к Нюхче, еще три черные гадюки.

У нас на Беломорье, в середине сентября, они совершают перекочевку к местам зимовок, и мы предполагаем, что за­стали тут этот момент из «здвиженья».

Лесорубы периодически обнаруживают, вывернув напри­мер трелевочником пень, на метровой и больше: глубине, в сухих борах, торфяниках — гадючьи гнезда. Это несколько десятков переплетенных между собой змей, устроившихся на

зимовку.

Дорога к Нюхче иногда пересекается ручьями. В таких местах два стрелка расходятся вверх и вниз по ручью, мет ров на семьдесят от дороги и затаиваются. Оставшийся на дороге «манщик» высвистывает из приречного леска рябчи­ков, которые видя на дороге человека, осторожничают, под1 саживаются к «молчунам,» и попадают на мушку.

Речки Ухты — правого притока Нюхчи, достигли у стол­ба № 1050, и тут нас подловила непогодь. Сначала порывы гнули и рвали спешно, поставленную палатку, а вдоль реки проносились стаи, пожелтевших листьев, потом словно из вед­ра плеснуло. Всю ночь нас поливал сильнейший дождь.

Рано утром нас догнали тоже спешащие к поезду двое из московских туристов. После ночевки в избушке телефониста, где им посчастливилось пережить ливень, они шли сюда еще в темноте и были вознаграждены. В предрассветных сумер­ках полюбовались лосем, стадом северных оленей. «А мок­рые тетерева бежали впереди нас по дороге!»

Еще пару суток провели па взморье, вблизи устья Нюхчи. С горы Сеннухи, что километрах в четырех восточнее устья, рассматривали усеянное лудами взморье, а на юго-западе зеленели холмы, спадающие с синеющих далей Ветреного пояса. Для жителей всех селений Поморского берега горы в верховьях нз родных речек никогда не были секретом. Туда ходили, в частности, и «ветрогоры»-охотники, забирались по порожистым речкам добытчики речного жемчуга. Наконец, там жили староверы-скрытники. Но вот наука нанесла этот Ветреный пояс на карты только в советское время. Как «дойдут руки», обязательно проложу и там маршруты.


Шестнадцатого сентября мы вошли в селение Нюхчу.

«Здесь сельсовет и центральная усадьба колхоза «Беломор». Доход получаем от трех СРТ (два своих, один аренду­ем), пяти МРБ, сбора и добычи водорослей, прибрежного лова. Что касается полеводства и животноводства, то глянь­те на соцобязательства. В этом, 1970 году, должны сдать го­сударству сорок тонн молока и пять тонн мяса».

Колхозники, что на разной работе, получают не свыше 140 рублей. «А вот те, кто на СРТ в Атлантике, большие деньги заколачивают!».

У Нюхчи есть своя знаменитость — кормщик Антип Ти­мофеев, спасший во время шторма Петра I. Но когда один из спутников заикнулся, что у сумпосадцев родился более известный мореход — капитан Воронин В. И., его сразу по­ставили на место. «Зато у нас Петр I «осудареву» дорогу зачинал!».

До железнодорожной станции Нюхча всего полтора ки­лометра, и у кого за спиной оставлены триста, это — не расстояние...

Оставив у местных жителей Кононовых часть снаряжения, едем в Северодвинск. У довольных походом участников от­пуск завершается, меня поджидает очередная группа.



следующая страница >>