reforef.ru 1 2 3 4




Игорь МУРЕНКО


П У Л Ь С И Р У Ю Щ И Й М А Р Ш

По мотивам повести Стивена Кинга «Способный ученик»


Действующие лица:
ТОДД БОУДЕН – 16 лет
АРТУР ДЕНКЕР, он же КУРТ ДЮССАНДЕР
ЭДВАРД ФРЕНЧ, он же КАЛОША ЭД

Действие происходит в одном из городков американской

провинции.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ.

1. Музыкальный магазин. Артур Денкер за роялем. Играет, полузакрыв глаза.

Появляется Тодд со свертком в руках, наблюдает.

ТОДД (подсаживаясь). Могу я попробовать с вами, сэр?

ДЕНКЕР (как бы очнувшись). Что?

ТОДД. Извините, сэр. Но не можем ли мы в четыре руки?

ДЕНКЕР. Пожалуйста, пожалуйста. Чем больше рук, тем лучше. Шесть, восемь, миллиард, вся Галактика, Вселенная. Правда, через строгий отбор.

Играют вместе.

Давно я не игрывал вдвоем. Неплохо, неплохо. Расслабьте пальцы. Представьте – вы засыпаете, рука, как бы нежно плавится, но вы и не спите, и в руке еще теплится сила. Дайте мне ее почувствовать, эту силу – все понимающую, и самодостаточную, и исчезающую – до поры…

Играют.

Близко, близко, но еще нужно поработать.

ТОДД. А кого мы исполняем, сэр?

ДЕНКЕР. Человека, у которого была эта сила. Когда возникла необходимость – он применил ее. И это было как озарение. И вышел в другое пространство, организованное ею, и более утонченное, и неподвластное притяжению толпы. Не все это могут, мой юный друг. Не более сотой доли процента от прошедшего и идущего человечества.

ТОДД. Кто же это, сэр?

ДЕНКЕР. Великий Антонио Сальери.

Играют.

(Останавливаясь). На сегодня достаточно. Захочешь еще – приходи. Я частенько бываю в этом музыкальном магазине.

ТОДД. Я знаю, сэр.

Денкер уходит, не прощаясь.

Вы забыли свою газету, мистер Дюссандер.


ДЕНКЕР (останавливаясь). Моя фамилия Денкер, а не какой-то там Дю-зандер. Будь здоров.

ТОДД (одним духом). Берген-Бельзен, с января по июнь сорок третьего. Аушвиц, с июня сорок третьего по июнь сорок четвертого, Унтеркоммандант, Патэн… Из Патэна вы бежали перед приходом русских. Добрались до Буэнос-Айреса. Говорят, там вы разбогатели, вкладывая вывезенное из Германии золото в торговлю наркотиками. С пятидесятого по пятьдесят второй вы жили в Мехико. А потом…

ДЕНКЕР. Мальчик, у тебя не все дома. (Скрюченным артритом пальцем описывает несколько кругов у виска).

ТОДД (с еще более лучезарной улыбкой). Что было с пятьдесят второго по пятьдесят восьмой – не знаю. Никто, я думаю, не знает, во всяком случае, ни слова не просочилось. Но перед тем как власть на Кубе захватил Кастро, вас обнаружили в Гаване, вы работали консьержем в большом отеле. В шестьдесят пятом вы вынырнули в Западном Берлине. И там вас чуть не взяли за жабры.

Денкер резко оборачивается, замахивается тростью.

ДЕНКЕР. Я не знаю, о чем ты. Убирайся-ка ты лучше подобру-поздорову. Пока я не позвонил в полицию.

ТОДД. А что, и позвоните, мистер Дюссандер. Герр Дюссандер, если вам так более нравится. После шестьдесят пятого вас уже никто не видел… только я, когда два месяца назад узнал вас в городском автобусе. Так что, если хотите позвонить в полицию – валяйте. Но если вам не к спеху, то почему бы мне не пойти к вам? Посидим, поговорим.

ДЕНКЕР (оглядываясь). Ты, конечно, можешь зайти на минутку. Просто я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Прошу.

--------------------------------------------------------------------------------
2. В доме у Денкера. Тодд без всякого стеснения трогает вещи старика на столе: книги, пепельницу, стакан. Щупает пальцами абажур…

ДЕНКЕР (резко). Перестань!

ТОДД (с искренним восхищением). Отлично. Сразу чувствуется начальник. А кстати, это Эльза Кох придумала делать абажуры из человеческой кожи?


ДЕНКЕР. Я не знаю, о чем ты. (Опускает руку в карман).

ТОДД (упреждая). Имейте в виду, если со мной что-нибудь случится…

ДЕНКЕР (вынимает пачку сигарет). Хочешь?

ТОДД. Нет. Это может кончиться раком легких. Мой папа раньше курил, а потом бросил. Даже вступил в общество некурящих.

ДЕНКЕР. Ну-ну. (Прикуривает). Лично я не вижу причин, почему бы мне сейчас же не позвонить в полицию и не рассказать, какую чудовищную напраслину тут на меня возводят. Представляю, как тебя выпорет папа. Неделю будешь подкладывать под себя подушечку.

ТОДД. Мои родители всегда были против порки. Телесные наказания не решают проблемы, а только усугубляют ее. (Внезапно глаза его заблестели). А вы их пороли? Женщин? Раздевали их догола, и…

ДЕНКЕР (заметно волнуясь). Еще раз, последний, повторяю: меня зовут Артур Денкер. Артуром, кстати, отец меня назвал в честь Конан-Дойля, чьи рассказы приводили его в восхищение. Я никогда не был Дю-зандером, или Гиммлером, или Дедом Морозом. В войну я был лейтенантом запаса. Я никогда не принадлежал к нацистской партии. Мое участие в боевых действиях ограничилось тремя неделями боев в Берлине. Не скрою, в конце тридцатых, я симпатизировал Гитлеру. Он покончил с депрессией и в каком-то смысле восстановил нашу национальную гордость, которую мы потеряли в результате унизительного и бесчестного Версальского мира. Тогда, в тридцатых, он казался мне великим человеком. Он и был по-своему великим. Но под конец он, безусловно, свихнулся – посылать в бой несуществующие армии по указке звездочета! Отравить Блонди, свою любимую собаку! Поступки безумца. Они все обезумели – заставляли собственных детей глотать капсулы с ядом и при этом распевали «Хорст Вессель». Второго мая сорок пятого года мой полк сдался американцам. Меня поместили в лагерь для интернированных в Эссене. К нам хорошо относились. После освобождения я устроился на завод «Эссен Мотор» - ставил колеса на автомобили. В шестьдесят третьем вышел на пенсию и вскоре переехал в Соединенные Штаты. Это была мечта моей жизни. В шестьдесят седьмом я получил гражданство. С тех пор я американец. Голосую на выборах. Никакого Буэнос-Айреса. Никакой торговли наркотиками. И Западного Берлина не было. И Кубы… А теперь иди, иначе я звоню в полицию. (Снимает трубку, набирает номер. После четвертой цифры оборачивается, смотрит на Тодда. Кладет трубку на рычаг). Как ты узнал?


ТОДД. Много труда и чуть-чуть удачи. У меня есть друг, Хэрольд Пеглер, но вообще-то все его зовут Лис. А у отца Лиса не гараж, а клад. Горы журналов и все про войну. Фотографии немецких солдат, и япошек, пытающих разных женщин. Статьи про концлагеря. Я от всего этого прямо балдею.

ДЮССАНДЕР… балдеешь…

ТОДД. Ну да. Ловлю кайф. Получаю удовольствие.

Дюссандер долго смотрит на Тодда, затем пересекает комнату и тяжело опускается в кресло-качалку.

Началось с журналов, только я тогда подумал, что там половина фактов липа. И я пошел в библиотеку. Сначала эта поганка не хотела ничего мне давать, у них такую литературу выдают только взрослым. Но я сказал, что мне надо для школы. Если для школы, они обязаны выдавать. А эта – сразу звонить отцу. Испугалась поганка, что он не в курсе.

ДЮССАНДЕР. А он был в курсе?

ТОДД. Ясное дело. Чем раньше, говорит отец, дети познают жизнь, тем лучше… и хорошее, и плохое. Тогда они будут во всеоружии. Жизнь, говорит он, это тигр, и его нужно ухватить за хвост, а не знаешь его повадки, так он слопает тебя в два счета. И мама также считает. Короче, у них там этой литературы навалом. И, знаете, она пользуется большим спросом. Стулья с сиденьем, утыканным шипами. Золотые коронки, вырванные плоскогубцами. Отравляющий газ, который вдруг пускали из душа вместо воды. Вы, конечно, все были шизанутые, тут и думать нечего. Я даже написал реферат, и знаете, что за него получил? Пять с плюсом. Пришлось, конечно, попотеть… Все эти авторы, они так пишут…ну, вроде как эта писанина у них весь сон отбила, и чтобы, значит, и мы не спали, а то еще те ужасы опять повторятся. Я тоже написал в таком духе… Вы знали Эльзу Кох?

ДЮССАНДЕР. Эльзу Кох? Да, я знал ее.

ТОДД. Она была красивая? Я имею в виду… (Изображает в воздухе подобие песочных часов).

ДЮССАНДЕР. Толстая, масластая, со скверной кожей. (Раздавливает недокуренную сигарету в вазочке, наполненной бычками. Встает).


ТОДД. Да-а? Надо же.

ДЮССАНДЕР. Не все такие везучие. Увидел мою фотографию в старом журнале – и на тебе!

ТОДД. Ошибаетесь, мистер Дюссандер. Не все так просто. Я долго не верил, что вы это он, не верил, пока не увидел однажды, как вы садитесь в автобус в своем блестящем черном дождевике… У Лиса в гараже, в одном из журналов вы были на снимке в таком же точно дождевике. И в библиотеке я раскопал книжку, вы там в эсэсовском плаще. Я сразу сказал себе: «Курт Дюссандер, один к одному». Вот тут уже я сел вам на хвост. Начал следить за вами. Показать фотографии?

ДЮССАНДЕР. Ты меня фотографировал?

ТОДД. А то как же. У меня «Кодак» помещается в кулаке. Если насобачиться, раздвинул пальцы – и вы в объективе. Остается нажать большим пальцем. Поначалу, конечно, в кадр попадали одни пальцы. Но я настырный. Если стараться вовсю – чего хочешь добьешься. Звучит занудно, но верно.

ДЮССАНДЕР (побледнев и сжавшись). Ты что же, отдал проявлять пленку в фотоателье? (Бросается на Тодда).

Тодд бьет Дюссандера и тот оседает.

ТОДД (почти сев на лежащего Дюссандера). Что я – придурок? Я с десяти лет сам проявляю пленку. (Достает конверт из заднего кармана, вынимает из него несколько глянцевых фотографий, показывает Дюссандеру). Вот вы в автобусе у окна… Это вы ждете автобуса на Девон-авеню… Это в очереди у театра «Мажестик»… А это у своего почтового… Короче, я отпечатал фотографии и сравнил их вот с этими. (Протягивает три снимка). Ксерокопии. Узнаете – это вы в своем кабинете – начальник концлагеря Патэн… Это в день призыва… Здесь пожимаете руку Генриху Глюксу, помощнику Гиммлера… Я уже не сомневался, вы – это он, только из-за ваших дурацких усов не видна была заячья губа. И тогда, чтобы окончательно убедиться, я раздобыл вот это… (Извлекает из конверта последний листок). Это копия израильской листовки: «Разыскивается военный преступник Курт Дюссандер». Я снял ваши отпечатки пальцев и сравнил их с приведенными на этом листке.


ДЮССАНДЕР. Врешь!

ТОДД. Снял, а как же. В прошлом году, на Рождество, родители подарили мне дактилоскоп. Не игрушечный, настоящий. В специальном пособии я прочел про линии руки и тип ладони, и участки для сличения. Называется «позиции». Для суда требуется не меньше восьми позиций. Короче, однажды вы пошли в кино, а я посыпал порошком ваш почтовый ящик и дверную ручку. А потом снял отпечатки. Все совпало… и не по восьми, по четырнадцати позициям! (Отходит от Дюссандера).

Дюссандер лежит, приходя в себя.

ДЮССАНДЕР. Ну, и стервец. Кому ты об этом говорил?
ТОДД. Никому.
ДЮССАНДЕР (встает). Чего ты хочешь? Денег? Боюсь, не по адресу. В Южной Америке кое-что было - правда, наркотики тут ни при чем… ничего такого романтического. Просто существовал свой кружок… свои ребята… Бразилия – Парагвай – Санто-Доминго. Бывшие вояки. Я вошел в их кружок и сумел извлечь некоторую пользу из полезных ископаемых – медь, олово, бокситы… Но вскоре ветер переменился. Национализация, антиамериканские настроения. Может, я бы и дождался попутного ветра, но тут люди Визенталя напали на мой след… Дважды я был на волосок от гибели… Я слышал, как эти юде переговариваются за стеной… Они повесили Эйхмана. Старого, безобидного человека. Далекого от политики. Все равно повесили. В конце концов, когда я уже был не в силах спасаться бегством, пришлось прибегнуть к последнему средству. Фальшивые документы, фальшивое прошлое. Последние годы я живу на проценты с акций. Я купил их после войны… под чужой фамилией. Пять лет я жил припеваючи, но потом пришлось кое с чем расстаться, чтобы купить этот дом и скромный коттедж на побережье. Потом инфляция. Экономический спад. Я продал коттедж, затем пришел черед акций… Словом, если ты рассчитывал сорвать хороший куш, объект ты выбрал самый неподходящий.

ТОДД. Чего?

ДЮССАНДЕР. Для шантажа. Разве это слово не знакомо тебе? Вымогательство. Если я тебя правильно…

Тодд хохочет.


Значит, неправильно.

ТОДД. Да я просто хочу услышать про это. Вот и все, ничего больше.

ДЮССАНДЕР. Услышать про это?

ТОДД. Ну, ясное дело. Про зондеркоманды. И газовые камеры. И смертников, которые сами вырывали себе могилы. Про допросы. И эксперименты над заключенными. Про всю эту чернуху.

ДЮССАНДЕР (тихо). Ты чудовище.

ТОДД. В книжках именно это говорилось про вас, мистер Дюссандер. Не я – вы посылали людей в печь. Пропускная способность – две тысячи заключенных в день. После вашего приезда в Патэн – три тысячи. Три с половиной – перед тем, как пришли русские и положили этому конец. Гиммлер назвал вас мастером своего дела и наградил медалью. Так кто из нас чудовище?

ДЮССАНДЕР. Это все грязная ложь, придуманная победителями! По сравнению с вашими политиками доктор Геббельс – дитя, гукающее над книжкой с картинками. Рассуждают о морали, а тем временем по их указке обливают детей и женщин напалмом. Демонстрантов избивают дубинками средь бела дня. Солдатню, которая расстреливала ни в чем не повинных людей, награждает сам президент… А тех, кто потерпел поражение, судят как военных преступников за то, что они выполняли приказы… Если бы я отказался выполнять приказы, я бы здесь не сидел. Кто-то должен был воевать на русском фронте. Страной правили сумасшедшие, пусть так, но ведь с сумасшедшими не поспоришь… особенно когда главному из них везет, как самому Дьяволу. Только чудо спасло его от блестяще организованного покушения…Все, что мы делали тогда, было правильным. Правильным для того времени и тех обстоятельств. Если бы все повторилось сначала, я сделал бы то же самое. Но я не хочу об этом говорить, даже думать не хочу. Я жил, как в джунглях, в ожидании кровавой расправы, поэтому и во сне меня обступают джунгли, и я всей кожей ощущаю угрозу. Я просыпаюсь в поту, с колотящимся сердцем, я зажимаю себе рот, чтобы не закричать. А сам думаю: сон – вот реальность! А Бразилия, Парагвай, Куба… это все сон. В действительности, я там, в Патэне… Иногда мне мерещатся заключенные. Помню случай в Западной Германии лет десять назад. На дороге произошла авария. Образовалась пробка. Я глянул направо – в соседнем ряду совершенно седой человек не сводил с меня глаз. На щеке у него был шрам. Патэн, решил я. Он там был, он узнал меня. Стояла зима, но я не сомневался: снять с него пальто и закатать рукава сорочки – обнаружится лагерный номер. Наконец движение возобновилось. Еще десять минут, и я бы не выдержал, я бы вытащил его из машины и начал бить… есть номер, нет номера – все равно. Я бы начал бить его за то, что он так смотрел на меня! (Кашляет, задыхаясь. Глотает таблетки). … Вскоре, я уехал из Германии. Навсегда. В других местах было не лучше. Рим… Гавана… Мехико… Мадрид… Санто-Доминго… Только здесь я выкинул все это из головы. Хожу в кино. Музицирую. Решаю шарады. По вечерам читаю или смотрю телевизор, пока не начинает клонить в сон. Ничего такого мне больше не снится. Если ловлю на себе чей-то взгляд – на рынке, в библиотеке, у табачного киоска, - то лишь потому, что я кому-то напомнил его дедушку или старого учителя или бывшего соседа. А то, что было в Патэне, это было не со мной. С другим человеком.


ТОДД. Вот и отлично. Про все про это вы мне и расскажете.

ДЮССАНДЕР. Ты, мальчик, не понял. Я не хочу об этом говорить. Не хочу вновь почувствовать себя побежденным.

ТОДД. Никуда не денетесь. Иначе все узнают, кто вы такой.

Пауза. Бросает сверток к ногам Дюссандера.

ДЮССАНДЕР. Что это?

ТОДД. Откройте и увидите. Но сначала опустите жалюзи.

ДЮССАНДЕР. Жалюзи… Это еще зачем?..

ТОДД. Мало ли… вдруг кто-то следит за вами. Разве за столько лет это не вошло у вас в привычку?



следующая страница >>