reforef.ru 1 2 ... 39 40
Полет Бердникова

Роман
Известный кинорежиссер и кинодраматург, Народный артист России, Валерий Лонской, поставивший фильмы “Приезжая”, “Белый ворон”, “Летаргия”, “Мужские портреты”, “Свой крест”, “Вынос тела”, “Барханов и его телохранитель”, “Артист и мастер изображения” и другие, автор нескольких книг, предлагает читателю новый роман. “Полет Бердникова” — это попытка художественно осмыслить нашу сегодняшнюю действительность, полную противоречий и нравственной сумятицы, где насилие давно вышло из подполья и в немалой степени определяет жизнь общества, в которой “частному”, по выражению И. Бродского, человеку стоит немалых усилий выстоять и сохранить чувство собственного достоинства.

Но кто ж он? На какой арене

Стяжал он поздний опыт свой?

С кем протекли его боренья?

С самим собой, с самим собой.
Борис Пастернак

Глава первая

Цвет глаз


На второй — параллельной от нас — улице, не узкой и не широкой, старомосковского покроя, с потрескавшимся асфальтом и уродливыми липами, названной в честь писателя Гашека, стояла табачная фабрика, и когда оттуда дул ветер, остро пахло табаком и у прохожих пощипывало ноздри. Запах табака был сладковатый, въедливый, чуть удушливый. Как только вы начинали его ощущать, мысль немедленно уносила вас туда, к каменному зданию фабрики, древний вид которого после недавнего ремонта приобрел веселые черты, изменившись к лучшему, и вслед за этим рисовалась в воображении некая современная Кармен, столь же яркая и дерзкая, как у Мериме, выходящая из ворот, окруженная толпой молодых смешливых товарок; при желании вы могли отправиться к концу рабочей смены к проходной в надежде ее увидеть и завязать знакомство, но в этом случае, увы, вас поджидало бы разочарование: кроме угрюмых мужиков с мятыми от пьянства лицами и бесцветных женщин, уже не первой молодости, обремененных заботами, из фабричных ворот выйти никто не мог. Какая уж тут Кармен!


И все же всякий раз, когда Бердников, мой сосед, выйдя из дома на улицу, ловил ноздрями воздух, пропитанный запахом табака, ему думалось о московской Кармен, озорной, привлекательной, способной на отчаянную страсть, и непременно хотелось идти на Гашека — к табачной фабрике. Эту Кармен могли звать Натальей, Александрой, Ольгой либо каким другим именем, но мысль о ней будила в Бердникове неясные романтические мечты, осуществись которые, несомненно многое изменилось бы в его вялотекущей, заурядной жизни. Душа его хотела подобной женщины, но та не являлась, и место ее обычно занимали рядовые создания, готовые на быструю физическую близость, но не способные, по мнению Бердникова, на полет чувств и резкие неожиданные поступки, от которых устоявшийся ход вещей трещит, точно баркас в морском ненастье.

Бердников бегал по утрам. Он отдавался этому занятию ежедневно. Случались, конечно, и перерывы: если накануне с приятелями было выпито немало спиртного, то бег откладывался до другого раза — бегать через силу, не получая от этого удовольствия, не хотелось, да и сердце следовало беречь, — но подобное бывало не столь часто и относилось к разряду исключений.

Маршрут его был таков. Стартовал Бердников на Васильевской, у своего дома, затем бежал до улицы Красина, пересекал ее и устремлялся через дворы на Зоологическую, вечно сонную, тихую, где редко ездили машины, где было мало владельцев собак, выводивших своих питомцев по утру на прогулку, да и четвероногие вели себя прилично — никто из них, встретив бегущего, не бросался ему под ноги, не хватал за штанину, отвлекая тем самым от всякого рода важных мыслей, которым он предавался во время бега и которые определяли его предстоящий день. Пробежав половину Зоологической, он сворачивал во двор Филатовской больницы, вход в которую никем не охранялся, и некоторое время бегал там, в той его части, за одним из больничных корпусов, что была похожа на уголок парка, где над зеленым газоном высились отяжелевшие старые липы и между ними круглилась чаша по-луразвалившегося, неработающего фонтана, в которой, в темной воде, скопившейся от дождей и пахнущей затхлостью, плавали окурки и черные гнилые листья.


В тот день, с которого начинается наш рассказ, Бердников, как обычно, бежал дворами на Зоологическую улицу, теперь уже не столь тихую, с вереницей новых строений, возникших здесь совсем недавно по краю малой территории городского зоопарка, с высокими жилыми корпусами напротив Филатовской больницы (украшенных поверху неким подобием кремлевских башенок), появившихся здесь с приходом новых веяний и новых нравов и существенно изменивших еще один патриархальный уголок из тех немногих, какие пока остались в центре Москвы. Миновав на своем пути, лежащим через двор, две жилые башни в четырнадцать этажей, с гладкой бетонированной площадкой, размером в половину теннисного корта, неизвестного назначения, расположенной в торце у подножия одной из башен на высоте полутора метров, куда даже дети не стремились лазить во время своих игр, Бердников вдруг ощутил у себя за спиной глухой удар, похожий на шлепок, который издает мясистый кусок сырой глины, когда гончар бросает его перед собой на вращающийся круг с намерением сотворить что-нибудь нужное в хозяйстве: кувшин, например, или блюдо, или сосуд для питья... И вслед за этим ухо бегущего уловило, как негромкий женский голос печально выдохнул: а-а-а... — то ли сожалея о чем-то, то ли скорбя.

Бердников, как человек имеющий определенную цель и занятый в данную минуту бегом и собственными ощущениями, не счел нужным обернуться — да и стоит ли крутить головой по всякому поводу: будь то лай собаки или перезвон пустой водочной посуды на балконе, задетой чьей-то неосторожной ногой и далеко слышимый в утренней тишине, или чье-то бормотание со сна, неясное по смыслу, доносящееся из какого-либо окна на первом этаже, да мало ли что еще может возникнуть в партитуре шумов утренней улицы. Когда отзвучал женский вздох, пронизанный печалью, Бердникова настиг порыв ветра, окатил его упруго со спины и умчался далеко вперед, закручивая мелкий мусор, валяющийся на асфальте, и облетевшую до срока листву.

Бердников продолжал бежать, пружинисто работая ногами, ощущая, как кровь циркулирует по сосудам, наполняя живительной бодростью каждую клетку. Сегодня он старался ни о чем не думать, желая сосредоточиться только на беге, но мысли о Нине, их любовных встречах, наперекор его желанию, вылезали на первый план, внося тревожную ноту в общее благостное состояние. Следовало наконец решать: как быть дальше? разрубить ли узел тягостных отношений и оставить Нину или длить и дальше эту мучительную связь?


Он вбежал на территорию Филатовской больницы, обычно пустую по утрам (больные в палатах в эти минуты еще только просыпались, потягивались, гримасничая со сна, отрывая головы от подушек; лечащие врачи и хирурги находились в дороге, спеша к месту службы, и некому еще было курить после завершения очередной операции в прилегающем дворике; дворника также не было видно — Бердникову он никогда не попадался на глаза, и даже думалось, что того просто не существует в природе, хотя чисто выметенные асфальтовые дорожки и отсутствие мусора на газонах говорили об обратном), и устремился между корпусов старой постройки в сторону Садового кольца, но, не добежав до него, свернул налево и, миновав одноэтажное строение с навесом, у которого вечно теснились большие баллоны с кислородом, свидетельствуя о нахождении в соседнем здании операционных, направился в тот самый кусочек парка, где росли старые липы и темнела чаша полуразвалившегося фонтана, о которой уже упоминалось, и которая своим печальным видом говорила о запустении и нежелании местных властей обустроить нынешнюю жизнь атрибутами, украшавшими человеческий быт с времен древней Эллады и даже раньше.

“Ах, Нина, Нина!” — восклицал про себя Бердников, воскрешая в памяти миловидное, но несколько хищное лицо своей любовницы, ее миндалевидные зовущие глаза, полные беспокойной зеленой музыки, ее решительный рот с небольшими красивой формы влажными губами, осуждая себя за неумение противостоять ее чарам, злясь на отсутствие должной решимости, что обычно именуют слабостью характера. Да, ему всегда не хватает твердости, когда обстоятельства требуют принять волевое решение и обрубить концы во всяком беспокойном деле, после чего начинается свободное плавание, сменяющее горечь потери, вызванной разрывом, — идет ли речь о друге, любовнице, товарищах по работе или общим интересам. Именно эта горечь, воздействие которой на психику Бердникова было существенным и нередко мучительным, мешала ему всякий раз проявлять твердость и не тянуть с решением болевого вопроса. Да, он слаб, соглашался Бердников, но в конце концов у него есть и достоинства... Многие хорошие люди, так же как и он, не отличались решимостью. Пусть это будет его главный недостаток... Но с Ниной надо что-то решать. Иначе... Он даже не хотел думать, что будет — иначе.

Уже возвращаясь обратно на Васильевскую, пересекая двор, где высились две четырнадцатиэтажные башни, те самые, у которых получасом ранее он услышал звук, похожий на шлепок глины, Бердников увидел неожиданную картину. На асфальтовой дорожке, ведущей к подъезду дома, стояли две машины — “скорая помощь” и милицейская легковушка, окруженные небольшой группой жильцов с заспанными лицами, свидетельствуя о необычности происходящего. Чуть поодаль, у бетонной площадки, расположенной в торце первой башни, покуривая, с ноги на ногу переминались в раздумье двое сотрудников милиции в форме и двое со “скорой” в белых халатах. Они негромко переговаривались, что-то обсуждая, изредка поглядывая на зеркало площадки. Посмотрел туда и Бердников, сбавив предварительно скорость и перейдя на шаг. На площадке что-то лежало, накрытое шерстяным клетчатым одеялом. Достаточно было короткого взгляда, чтобы сообразить, что под одеялом находится человеческое тело. Судя по длинным прядям каштановых волос, змейками вылезавшими наружу, которые он увидел секундой позже, тело принадлежало женщине и, видимо, молодой. Это предположение нашло подтверждение в словах жильцов дома, хмуро обсуждавших случившееся, которые дошли до сознания Бердникова, хотя он специально не прислушивался, а осмысливал увиденную картину, отозвавшуюся в нем болезненным передергиванием плеч. Хорошего настроения, набиравшего в нем обороты, несмотря на беспокойные мысли о возможном разрыве с Ниной, как не бывало. Было очевидно: женщина, лежащая на пандусе под клетчатым одеялом, выбросилась из окна (или случайно выпала из него?) и что она мертва. Жила она на девятом этаже. Об этом говорили живущие в доме, обсуждая детали трагедии. Как все произошло, никто из присутствующих не видел. Кто-то, как и Бердников, слышал звук, похожий на шлепок, но, в отличие от Бердникова, звук этот напомнил поведавшему о нем удар ладонью по мясистому женскому заду — рассказчик так и сказал. Обнаружил упавшую находившийся среди жильцов коренастый мужчина лет сорока, с пижонскими светлыми усиками, в помятом спортивном костюме, сорока минутами ранее выведший на утреннюю прогулку своего пса, добермана шоколадного цвета по кличке Карл. Этот самый Карл, как только выбежал из подъезда, привычно бросился к пандусу и задрал у его основания ногу с определенной собачьей целью; затем морда бедолаги отразила беспокойство; пес прервал свое занятие и, встав на задние лапы, забросил передние на высокий край бетонной площадки; стоя так, он долго вглядывался в лежащее там тело, глухо ворча, вывалив на сторону красный язык, тревожимый видом и запахом крови, текшей из разбитого затылка; и надо бы бежать дальше (этого требовали собачьи потребности), а пес все был недвижим и пялился на мертвую женщину, так что даже хозяин, шагавший в сторонке и читавший на ходу газету, вынужден был оторвать взгляд от газетной страницы и посмотреть туда, куда были устремлены глаза его питомца, застрявшего на одном месте. Увидев распластанное на бетоне тело, хозяин собаки потрясенно приоткрыл рот и тоже на некоторое время замер, как до этого его пес. Тут Карл, наконец, насытившись зрелищем, рванулся в другую сторону, туда, где морщинистая старуха, в линялом халате и серой кофте поверх него, очень бестолковая особа, выгуливала свою собачонку, грязно-белую суку неизвестной породы; у суки накануне началась течка, и старухе бы сидеть дома и держать свою подопечную взаперти, так нет — она поперлась на улицу. Учуяв призывный запах, Карл потерял голову и, повизгивая, завертелся волчком возле грязно-белой собачонки, приведя в немалое возбуждение старуху, тоже закрутившуюся волчком, но с иной, нежели пес, целью — желанием уберечь свое маломерное сокровище от наскоков одуревшего кобеля. Хозяину Карла стоило немалых усилий ухватить пса за ошейник, оттащить в сторону, а затем увести домой — тот все рвался и рвался к грязно-белой моське, повизгивая, точно ребенок при виде сладкого, спрятанного в буфете на верхней полке, до которого малыш не может дотянуться. Поднявшись к себе в квартиру, хозяин Карла, как сознательный гражданин, тут же позвонил в милицию, и уже через несколько минут к дому подкатил милицейский “газик” (благо отделение УВД находилось поблизости), а вскоре появилась и машина “скорой помощи”.


Бердников шел по асфальтовой дороге для транспорта, огибавшей дом, поглядывая на мертвое тело и испытывая странное чувство: с того момента как он увидел это тело, в нем что-то изменилось. Он не мог сформулировать, что именно (пока это не отливалось в законченную мысль), но ощущение было такое, словно он на короткое время задохнулся, получив удар поддых, и теперь приходил в себя, чувствуя, что внутри него появилось нечто инородное. Присутствие этого нечто было реальностью, и от него нельзя было освободиться, как невозможно взмахом руки отогнать муху, попавшую в тарелку с медом и застрявшую там в липкой патоке; муха жужжит, стремясь отодрать тонкие лапки, но увязает все больше и больше.

Бердников попытался проанализировать свое состояние, стараясь разобраться в собственных ощущениях: может, неудачно повернулся во время утренней зарядки и потянул мышцу брюшного пресса? — да нет, это бы сразу дало себя знать; или перегрузил сердце, и, как следствие, дискомфорт в зоне солнечного сплетения? — вчера все-таки выпил на дне рождения Савостина (не хотел этого делать, но тот пристал, как банный лист: “Пей да пей, или не уважаешь?”), а сейчас во время бега увеличил дистанцию, дав тем самым дополнительную нагрузку сердечной мышце — нет, это не может быть причиной, решил он: выпил вчера граммов сто, не более, да и бегал минут на семь больше обычного, что для тренированного человека — сущий пустяк, а не нагрузка.

Вот если бы погибшая женщина была его знакомой, подумал Бердников, продолжая размышлять над тем, что могло способствовать происшедшей с ним перемене, тогда бы изменение в самочувствии можно было как-то объяснить... Но это было не так. Знакомых в этом доме у Бердникова не было, и бывать там в гостях ему не приходилось. Он лишь бегает мимо в течение нескольких лет и не более того... Быть может, лежащая под одеялом — одна из его бывших приятельниц, недавно переехавшая сюда на жительство? Бердников отмел это соображение как несерьезное. Ведь он не видел лица погибшей, не знает, как та выглядит, сколько ей лет, и рассуждения на эту тему беспочвенны.


Навстречу Бердникову шагнул один из милиционеров; сделал это не столь решительно, словно прикидывал про себя: приступать ли ему с вопросами к неожиданно появившемуся бегуну или нет? А вдруг он видел что-либо, бегая поблизости?

— Послушайте, гражданин... бегающий! — хрипло заговорил он, вытянув жилистую шею, которую венчала голова с красным одутловатым лицом любителя выпить; он и сейчас, судя по туманным глазам, был не совсем трезв — гудел, вероятно, с друзьями до полуночи, подумал Бердников, или провел время у любовницы, а с утра пришлось заступать на дежурство; надеялся отоспаться в каптерке, да вот не дали! — Вы вот, это самое... бегаете по утрам... Я вас часто вижу... Вы, случаем, ничего не видели? Пока бежали в другую сторону? Сама она упала? Или вытолкнул кто? Кричала ли, или мертвой ее столкнули?

— Нет, признаюсь, ничего не видел... — ответил Бердников, продолжая ощущать неудобство от присутствия чего-то инородного в солнечном сплетении.

Он собрался было рассказать полутрезвому милиционеру, что, пробегая мимо, услышал звук, похожий на шлепок глины, а следом за ним — женский вздох, очень протяжный, словно та, что его издала, сожалела о чем-то, но сдержал себя, подумав, что вряд ли это имеет отношение к данному происшествию. Пролетев восемь этажей и ударившись о бетон, несчастная вряд ли могла что-либо исторгнуть из себя, тем более издать такой протяжный вздох. И Бердников решил промолчать, чтобы не запутывать выяснение обстоятельств.



следующая страница >>