reforef.ru 1
Г. Ц<ейтлин>. Летом в тундре (Страдная пора в Поморье) // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера. 1910. № 14. С. 20 – 25.



С. 20
Лѣтомъ въ тундрѣ.

(Страдная пора въ Поморьѣ).

Тундра, тундра и тундра...

Широко-широко раскинулась она, безконечно-сѣрая, топкая, изуродованная огромнымъ числомъ черныхъ, грязныхъ и зловонныхъ ранъ, изъ которыхъ сочится желтовато-зеленая жидкость, покрытая прыщами изъ моховыхъ кочекъ, кишащая всевозможнаго рода насѣкомыми, насквозь пропитанная сыростью...

И не видно ей конца.

Десятки, сотни верстъ тянется она бездушно холодная, монотонная, пустынная съ юга — туда, гдѣ вѣчно царитъ зима, гдѣ солнце не показывается цѣлыми мѣсяцами.

Тамъ, подъ толстымъ покровомъ вѣчно не тающаго снѣга и льда, никто не нарушитъ ея тихiй, многовѣковый сонъ.

Тамъ могучiй сѣверный вѣтеръ и длинная черная ночь — ея вѣчные стражи.

Здѣсь же человѣкъ уже давно хозяйничаетъ надъ нею.

Въ теченiи короткаго сѣвернаго лѣта, онъ успѣваетъ, при помощи серпа-горбуши, снять весь лѣтнiй нарядъ ея.

И не даромъ въ осеннюю темную ночь, когда съ далекаго сѣвера съ крикомъ и свистомъ приходитъ сюда вѣтеръ, когда неясные, но гулкiе звуки доносятся въ теплую избу изъ тундры, кажется, что она плачетъ, жалуется вѣтру на людей, которые мучили и терзали ее цѣлое лѣто.


С. 21
И теперь, въ лѣтнее время, какъ бы въ предчувствiи наступающихъ для нея тяжелыхъ дней, лежитъ она унылая, монотонная, мервенно блѣдная.

Кое гдѣ попадающiеся1 чахлые сѣверные цвѣты, жалкiя ели и сосны, да тѣхъ же породъ кустарники, покрытые тканью пауковъ, тонутъ, въ царящемъ кругомъ сѣромъ фонѣ.

Только далеко-далеко на западѣ, въ синеватой дымкѣ, вырисовываются контуры горъ, верхушки которыхъ сливаются съ небомъ и купаются въ его голубой лазури.

И небо тамъ не такое, какъ здѣсь. Чистое, прозрачное, съ небольшими бѣлыми облачками, оно манитъ къ себѣ, обѣщая тихую радость и отдыхъ. А здѣсь оно плакучее, сѣрое, такое же, какъ тундра, монотонное, безжалостное, жестокое, не хочетъ пропустить даже лучей солнца.


Сѣро и пасмурно. Не тепло и не холодно. Только сыро.

Лучше бы зима съ ея высокими сугробами снѣга, который подъ лучами солнца играетъ драгоцѣнными камнями.

Вязнутъ ноги въ липкой тинѣ и кажется, что вотъ-вотъ откроется ея чудовищная, черная, зловонная пасть и провалишься въ черную бездну, которая захлестнетъ тебя и навѣки отдѣлитъ отъ неба и людей.

Каждый шагъ впередъ требуетъ невѣроятныхъ усилiй.

А кругомъ тучами вьются комары и мошки, грозящiе своими противными жалами, боль отъ которыхъ ощущается гораздо острѣе, чѣмъ отъ уколовъ иголки.

И жужжатъ они надъ ухомъ жалобно, монотонно, нарушая кругомъ царящую тишину.

_________

Вязнутъ ноги въ липкой грязи, а мы все идемъ впередъ и впередъ. Медленно шагаетъ наша компанiя, состоящая изъ однѣхъ женщинъ, разбросавшаяся во всѣ стороны, съ трудомъ вытаскивая одну ногу изъ липкой грязи и ставя другую на моховую кочку. Женщины помоложе, чтобы миновать грязь, совершаютъ удивительные прыжки съ одной моховой кочки на другую. И отъ этихъ тяжелыхъ прыжковъ, ихъ лица наливаются кровью, а изъ груди вырываются тяжелые2 вздохи.

Съ туго подвязанными и подтянутыми къ животу грязными сарафанами, кто въ высокихъ бахилахъ, кто въ поршняхъ на босу ногу, съ огромными, тяжеловѣсными кошелями на спинѣ, отъ тяжести которыхъ приходится гнуться, со спадающими на потныя красныя лица космами волосъ, молчаливо шагаютъ онѣ, каждая занятая3 cвоей думой. И только порой, когда безпощадное жало комара вонзится въ тѣло женщины, она нарушитъ тишину неистовымъ, полнымъ безсильнаго отчаянiя и злобы крикомъ.

— Нна, лѣшшiй!

И точно гулкое эхо, со всѣхъ сторонъ слышится одно и тоже восклицанiе, являющееся какъ бы отвѣтомъ на отчаянный крикъ пострадавшей отъ укуса:

— Нне беретъ васъ лѣшшiй ни въ мори, ни въ болоти!

У моей квартирной хозяйки, рядомъ идущей со мною, на лицѣ небольшими алыми каплями выступаетъ кровь, которая, смѣшавшись съ потомъ, засыхаетъ, образуя противныя болячки, отъ которыхъ красивое, свѣжее лицо ея принимаетъ самую уродливую форму. Единственное



С. 22
средство для защиты отъ обступающихъ и готовыхъ сожрать насъ комаровъ — это размахиванiе руками. Но и это мало помогаетъ.

Почуявъ добычу, эти кровопiйцы неотступно преслѣдуютъ ее и отъ каждаго неудачнаго наступленiя становятся еще назойливѣе.

И странное наше шествiе съ прыжками, выкриками, размахиванiями рукъ и отчаянными выраженiями лицъ, напоминаетъ собою какую-то безумную пляску людей, которыхъ босыми ногами поставили на раскаленное желѣзо.

________

Тщетно я надѣялся увидѣть хоть что либо, напоминающее зеленый лугъ, пестрѣющiй узорами всевозможныхъ цвѣтовъ.

Та-же прыщеватая, изуродованная, сырая, пахучая тундра съ ея монотоннымъ колоритомъ, тѣ-же шелковистыя ткани пауковъ, плотно обвившiя чахлую сѣверную растительность, то-же сѣрое небо, не выражающее ни печали, ни радости, тотъ же назойливо-однообразный и дикiй концертъ комаровъ — вотъ она пожня поморья, сѣнокосъ поморскаго населенiя.

Курная избушка, гдѣ мы остановились, кишмя-кишитъ всевозможнаго рода насѣкомыми. Съ внѣшней стороны она напоминаетъ черную деревенскую баню, старую, гнилую; внутри же — грязную, вонючую конуру. Несмотря на это, въ ней живутъ работающiе на сѣнокосѣ цѣлыми недѣлями. Бываетъ еще хуже, когда приходится цѣлыя недѣли проводить подъ открытымъ небомъ и спать въ сырой тундрѣ. Большая часть поженъ расположены на далекомъ разстоянiи отъ селенiя. И ходить ежедневно туда и обратно не представляется возможнымъ, ибо при неблагоустроенныхъ путяхъ, эта дорога отниметъ полсутки. Такъ, напр., разстоянiе, которое мы прошли, приблизительно верстъ 15, отняло у насъ около 6 часовъ времени, въ то время, какъ при благоустроенномъ пути, мы бы сдѣлали это за 2−3 часа.

Недалѣко отъ мѣста нашей остановки стоитъ старый дремучiй лѣсъ, шумъ отъ деревьевъ котораго доносится до нашей зловонной избушки. И сидя въ этой обстановкѣ, видя вокругъ себя безвременно постарѣвшiя и изуродованныя комарами лица, переполненныя печатями тяжелаго непосильнаго труда — морщинами, — шопотъ старыхъ деревьевъ въ дремучемъ лѣсу кажется тихимъ стономъ и плачемъ о безвременно погибшей молодости, о безпросвѣтной сѣрой жизни, полной горькихъ обидъ и лишенiй, похожей на изуродованную тундру.


О, какъ далекъ тотъ край, гдѣ шопотъ деревьевъ будитъ давно уснувшiя мечты молодости, гдѣ звучитъ радостная пѣсня жаворонка надъ бархатной зеленой степью, гдѣ украдкой куда-то стремится серебристый ручей!

Куда ни глянешь — вездѣ гнилой торфъ и болота, грязно и сѣро.

Жадно глотаютъ куски хлѣба и соленой рыбы, усѣвшiяся на полу женщины, о чемъ то сосредоточенно думая. Отъ усталости никому говорить не хочется.

— Ахъ, чайку бы попить, — лѣниво-мечтательно говоритъ молодая дѣвушка.

— А воду-то достала, небось моложе всѣхъ, сходить мошь, — съ укоромъ отвѣчаетъ ей моя хозяйка.

Я выразилъ желанiе принести воду.

— Да что ты ошалѣлъ? — отвѣчаетъ мнѣ хозяйка, — до озера: тутъ верстовъ три будя, не дойти тебѣ: и такъ бѣдной намаялся.


С. 23
Я обрадовался завязавшемуся разговору.

— Скажите, неужели лучше сѣнокоса у васъ нѣту? — спрашиваю я.

— А тутъ развѣ плохо, — обиженно отвѣчаетъ мнѣ хозяйка, — поди-кось посмотри пожни у кумы Матрены верстовъ за двѣ... тамъ еще хуже. Какъ дожъ пойдетъ — такъ рыба и плаватъ по пожнѣ.

Это неожиданное сообщенiе совсѣмъ огорошило меня.

— Неужели рыба плавает] по пожнѣ? — переспросилъ я громче, чтобы всѣ слышали, не вѣря хозяйкѣ.

— Чудо-парень, — говоритъ хозяйка, — не вѣритъ. Тамъ озеро близко. Берега низки. Какъ дожъ пойдетъ, такъ и вода за берегъ выступитъ.

— Лонись, какъ покосили мы у Матрены, — лѣниво говоритъ немолодая женщина съ мѣднымъ загорѣлымъ лицомъ, — такъ тѣ и дожъ. Ангели, ангели, вѣдь ни охапки сѣна не осталось. Пришли мы этта послѣ дожа посмотрѣть, а оно, вишь, такъ и плаватъ по водѣ, такъ и плаватъ. Ну, рѣка-рѣкой, чиста! Ангели хранители!

________

Шипитъ серпъ-горбуша, медленно скользя по влажной травѣ. Съ шумомъ прорѣжетъ онъ на мигъ воздухъ, сверкая, и опять спрячется въ высокую влажную траву, опять шипитъ онъ, скользя по ней.

Вторятъ4 ему временами раздающiеся вздохи женщинъ, да шопотъ деревьевъ. Порой, попадая на камень или моховую кочку, серпъ издаетъ сердитый гулкiй звонъ, который проносится по тундрѣ, пугаетъ пернатыхъ и замираетъ гдѣ-то далеко-далеко...


Кипитъ работа. Съ согбенными спинами стоятъ женщины, плотно укутанныя въ разнаго рода тряпье, которое должно защитить ихъ отъ комаровъ. Мощно и равномѣрно поднимаются ихъ руки, въ которыхъ сверкаетъ полумѣсяцемъ серпъ, опять опускаются, идутъ вправо и влѣво. Катится крупными каплями потъ по ихъ краснымъ отъ натуги лицамъ и тяжелые вздохи вырываются изъ грудей. Жестоко и безпощадно кусаютъ комары, а мошки, вьющiяся тучами вокругъ работающихъ, безцеремонно залѣзаютъ въ ротъ и ноздри.

И длинная, протяжная пѣсня, временами прерывающаяся криками: «нна лѣшшiй, нна, лѣшшiй, комаровъ!» слышится въ тундрѣ.

И пѣсня эта, полная безысходнаго горя, затаенной5 вѣковой обиды, уныло и протяжно несется по сѣрой тундрѣ и плачетъ и воетъ она, какъ сѣверный вѣтеръ въ зимнюю черную ночь, о горькой жизни бѣднаго помора, съ ранняго дѣтства обреченнаго на тяжелую, непосильную борьбу съ суровыми климатическими условiями и грозной всемогущей стихiей Ледовитаго океана, этого безпощаднаго Молоха, пожирающаго всѣ лучшiя годы, да жизненные соки поморской молодежи.

Еще молитъ она и проситъ:

«Вѣтерочки да вѣтры вы тоненькiе

Съ моря голосочки,

Вы еще не вѣйте-ткось, вѣтры съ моря

На мои ли на сѣнечки новы».

И слушая эту пѣсню, проходитъ предъ тобой вся незавидная жизнь помора, полная лишенiй, нужды, страха и смерти....

«...Безъ того ли мнѣ, дѣвушкѣ, тошно,

Пособить горю-горюшкѣ неможно-невозможно»...

Дрожатъ, извиваются голоса поющихъ, плачутъ и стонутъ они...


С. 24
Далеко уносится пѣсня въ безконечную тундру и поднебесную высь и тамъ кому-то жалуется и проситъ за маленькаго помора.

__________

Медленно скользитъ по сѣрой, влажной травѣ серпъ-горбуша. Съ шумомъ прорѣзаетъ онъ воздухъ и опять шипитъ, прячется. Вязнутъ ноги въ липкой грязи. А комары кусаютъ до крови. Работай, работай, поморка! Ты привыкла страдать безропотно, работать до изнеможенiя и голодать... голодать всю жизнь... до гроба... безропотно, безропотно переносить побои пьяницы-мужа... плакать, терзаться и опять голодать, и опять работать до устали.


Мощно и равномѣрно поднимаются руки женщинъ, сверкаетъ серпъ и опять спускаются, идутъ вправо и влѣво.

А вокругъ уныло лежитъ сѣрая тундра, дышащая смертельной скукой. Вьются, жалобно кусаютъ насѣкомыя...

А тучи на высокомъ небѣ, жмутся другъ къ другу, готовыя расплакаться холодными слезами.

И ростутъ онѣ, сѣрыя, свинцовыя, захватывая все небо до самаго горизонта, уныло глядящiя на изуродованную землю. И кажется, вотъ-вотъ заплачутъ онѣ и крупныя, холодныя слезы ихъ омочатъ и землю-тундру и людей.

Нахмурилось небо.

А женщины по прежнему продолжаютъ размахивать вправо и влѣво руками, по прежнему шипитъ серпъ и несется унылая пѣсня по тундрѣ и жалуется небу на горькую жизнь людей.

Безропотно и покорно ложится скошенная трава у ногъ женщинъ.

Потомъ, когда она просохнетъ, женщины соберутъ ее въ «заколья» и зимой, кто на спинѣ, кто на лошади, кто на собакѣ притащатъ ее домой и изрѣдка будутъ6 угощать скотину ею, изрѣдка потому, что ея очень мало и скотину приходится кормить мхомъ.

__________

Отдыхъ. Въ грязной, вонючей избушкѣ душно и тѣсно. Пахнетъ потными тѣлами, разложившейся треской и сыростью.

Возлѣ избушки молодая дѣвушка возится у разложеннаго изъ вересины костра, на которомъ грѣется большой, закоптѣвшiй чугунный чайникъ.

Трещитъ и пылаетъ огонь и искры его, смѣшанныя съ ѣдкимъ дымомъ летятъ во всѣ стороны. Огромное, чудовищное пламя огненными языками, извиваясь и шипя тянется къ небу, готовое все, что попадется на его пути сожрать и превратить въ пепелъ, который разсѣетъ сѣверный вѣтеръ.

Тѣсно и душно въ избушкѣ. Женщины постарше, не дождавшись чаю спятъ уже, тяжело храпя и ворочаясь изъ стороны въ сторону, что то ворча во снѣ; остальныя же сидятъ у порога избушки въ ожиданiи чая. Сонныя, съ усталыми лицами, помутнѣвшими глазами, сидятъ онѣ молчаливо, устремивъ свои мутные глаза на пылающее7 пламя костра.


Ноютъ члены отъ усталости, мозгъ давитъ тяжеловѣсная гиря. Ни пѣсенъ, ни танцевъ, ни хороводовъ. Не до нихъ теперь измученнымъ женщинамъ, у которыхъ пересохло въ глоткѣ и глаза слипаются. Другое дѣло зимой, подъ скрипучiй морозъ, во время наважьяго промысла. Тогда можно повеселиться, потому что работы тамъ мало.


С. 25
Сѣро кругомъ. Надъ тундрой опустилась бѣлая сѣверная ночь. Отъ прикосновенiй ея сѣрыхъ крыльевъ, дремлетъ и тундра и лѣсъ. Только стаи хищныхъ пернатыхъ временами, проносятся куда-то съ крикомъ, да неустанно жужжатъ комары. Хмуро глядитъ сверху небо и временами капли слезъ падаютъ на заснувшую тундру.

— Дожъ буде завтра, — говоритъ устало моя хозяйка и обращаясь ко мнѣ, продолжаетъ, — ты бы домой пошелъ, а то не дойти тебѣ. Какъ зачнетъ этотъ дожъ, такъ на нѣсколько дней.

И опять тишина. Только огонь трещитъ, разсыпаясь искрами во всѣ стороны, да безжалостно жужжатъ комары, кусаясь до крови...
Г. Ц-ъ.

__________



1 Исправленная опечатка. Было: поподающiеся, исправлено на: попадающiеся   ред.

2 Исправленная опечатка. Было: тыжелые, исправлено на: тяжелые   ред.

3 Исправленная опечатка. Было: занатая, исправлено на: занятая   ред.

4 Исправленная опечатка. Было: Вторитъ, исправлено на: Вторятъ   ред.

5 Исправленная опечатка. Было: затаенный, исправлено на: затаенной   ред.

6 Исправленная опечатка. Было: будетъ, исправлено на: будутъ   ред.

7 Исправленная опечатка. Было: пылающе, исправлено на: пылающее   ред.