reforef.ru 1 2 3 ... 20 21

ГОД СМЕРТИ РИКАРДО РЕЙСА
Здесь кончается море и наминается земля. Бледный город мокнет под дождем, река помутнела от глины, переполнены водостоки. Темный корабль идет вверх и сейчас ошвартуется у пристани Алкантары. Это «Хайленд Бригэйд», английский пароход, как челнок, снующий по дорогам Атлантики туда-сюда, туда-сюда, из Лондона в Буэнос-Айрес, с заходом в одни и те же порты — Ла-Плата, Монтевидео, Сантос, Рио-де-Жанейро, Пернамбуко, Лас-Пальмас, а потом в обратном порядке, а если не потонет, то причалит еще и к пирсам Виго и Булонь-сюр-Мер, и войдет наконец в эстуарий Темзы, как входит сейчас в устье Тежо, какая из рек больше, гласит пословица, на той и село побогаче. Пароход не очень велик — всего четырнадцать тысяч тонн — но ходкий и остойчивый, что в очередной раз подтвердилось в этом рейсе, где, хоть и штормило постоянно, укачались лишь начинающие мореплаватели да те, у кого желудок расстроен безутешно, и вот за свой почти домашний уют и комфорт он, как и «Хайленд Монарх», его брат-близнец, получил ласковое прозвище семейной лоханки. В проекте предусмотрены просторные помещения для занятий спортом и для приема воздушных ванн, можно даже, вообразите, устроить партию крикета, и уж если в крикет, требующий ровных лужаек, можно играть на волнах, это лишний раз доказывает, что Британской Империи все подвластно, была бы лишь выражена воля того, кто ею правит. Когда стоит штиль, «Хайленд Бригэйд» напоминает детский сад и пансионат для престарелых, впрочем, мы этого не увидим, потому что сегодня идет дождь, да и рейс окончен. Через помутнелые от морской соли иллюминаторы дети смотрят на пепельный город, расплющенный, распластанный по холмам так, что и домов не видно — лишь изредка мелькнет высокий купол, вытянутый щипец крыши, смутный абрис полуразрушенной замковой башни, хотя, вероятно, и это — обман зрения, химера, мираж, сотворенный сплошной завесой воды, низвергающейся с хмурого неба. Чужестранные дети, от природы щедрее взрослых наделенные великим даром любопытства, желают знать, как называется место, куда они приплыли, и родители их любопытство удовлетворяют — сами или же доверив это нянькам, боннам, frьileins 1, случившемуся рядом моряку, который шел, скажем, потравить стаксель или, ну, не знаю, лечь на другой галс. Лижбоа, Лизбн, Лисбон, Лиссабон — так, на четыре лада, не считая вовсе невнятно пробормотанных или промежуточных, сообщают детям неведомое им раньше имя, но и теперь узнают они лишь это или какое-то близкое ему по звучанию слово, и сумятица воцарится в их детских головах, ибо по-испански название этого города пишется так, по-португальски — эдак, а уж когда выговаривают его на аргентинский ли, уругвайский, бразильский или кастильский манер, звучит оно и вовсе непривычно и всякий раз по-разному, и даже приблизительно на бумаге это звучание не воспроизвести. Когда завтра рано утром «Хайленд Бригэйд» отвалит от причальной стенки, пусть хоть ненадолго из-за раздернувшихся туч выглянет солнце, чтобы буроватый туман, обычный в это гнусное время суток и года, не стал уж совсем непроглядным, не закрыл бы — хотя бы пока еще виднеется земля — и без того уже улетучивающееся воспоминание путешественников, которые впервые оказались здесь, — детей, повторяющих и по-всякому переиначивающих слово «Лиссабон», насупленных взрослых, которые зябко ежатся от сырости такой вездесущей и всепроникающей — ни железо ей не помеха, ни дерево — словно пароход всплыл из пучины морской. По доброй воле, для собственного удовольствия никто бы не остался в этом порту.


И немногие сходят на берег. Ошвартовались, спустили сходни, и внизу неторопливо объявились носильщики и грузчики, вышли из-под навесов под дождь чиновники иммиграционной службы и таможенники. Дождь унялся, чуть моросит. Кучка пассажиров жмется у трапа, медлит, словно сомневается, можно ли сойти на берег, не объявлен ли карантин, не споткнутся ли они на скользких ступенях, да нет, не в том дело — их пугает безмолвный, будто вымерший город, а дождь будто для того только и льет, чтобы утопить в жидкой грязи все, что там еще уцелело. У причала, мертвенно и мутно посвечивая иллюминаторами, стоят другие суда, портальные краны кажутся обломанными ветвями черных деревьев, и не визжат лебедки. Воскресенье. А за пакгаузами сумрачный город, укрывшийся и пока еще защищенный от дождя стенами и крышами, глядит наружу слепыми окнами, слушает, как гремит в водосточных трубах дождь, заливая плотно пригнанные торцы тротуаров, хлеща в переполненные до краев сточные канавы, сущий потоп.

Спускаются первые пассажиры. Сутулясь под монотонно моросящим дождем, растерянно ковыляют по трапу со своими баулами и чемоданами — завершилось плаванье, окончена жизнь между небом и морем, оборвалась беглая череда текучих снов, ритм которым задавали маятник вздымающейся и падающей кормы, пляска волн, неодолимо притягивающий к себе горизонт. Кое у кого ребенок на руках, и, раз он молчит, это, конечно, — португальское дитя, даже не спросит: Где мы? — а, может быть, ему уже загодя сказали, укладывая накануне спать в душной каюте, пообещали, чтобы поскорее засыпал, красивый город, счастливую жизнь, очередную волшебную сказку, очередную, потому что эмигрантские труды преуспевания не дали. Дама в годах, упрямо, но тщетно пытаясь раскрыть зонтик, роняет зеленую шкатулку, которую несла подмышкой, и от удара о камни причала у шкатулки отлетает крышка, лопается дно, и все вываливается наружу: ничего ценного там нет, вещицы дороги как память — разлетаются в разные стороны пестрые лоскутки, письма, фотографии, бьются вдребезги стеклянные четки, мотки белой шерсти уже выпачканы в грязи, а один из них исчезает в щели между краем причала и бортом парохода. Это пассажирка третьего класса.

Едва ступив на твердую землю, пассажиры торопятся укрыться от дождя, чужестранцы вполголоса чертыхаются, будто мы виноваты, что погода такая гадкая, забыли, наверно, что в ихних заграницах она обычно еще гаже, рады любому поводу, даже такому явлению природы, как дождик, чтобы обпить бедные страны, будто мало низвергающейся с неба воды, еще и презрением, это нам бы надо жаловаться, однако ж мы молчим, вот хоть на эту проклятую зиму, или на то, что города, разрастаясь, отнимают у нас плодородные земли, а их и так мало. Уже началась выгрузка багажа: моряки в своих блестящих накидках с капюшоном величественны как идолы, португальские же грузчики внизу бегают налегке — в картузиках, в куцых клеенчатых курточках под кожу, но ливень им — всему свету на удивление — нипочем, и, быть может, столь явно демонстрируемое пренебрежение к неблагоприятным погодным условиям заставит путешественников тряхнуть мошной или, как ныне принято говорить, портмоне, малость прибавить: вот ведь отсталый народ, вечно клянчит и побирается, продает то, чего у него в избытке — свое терпение, смирение, униженную покорность — и дай нам Бог дождаться, чтобы где-нибудь в мире возник спрос на подобный товар. Пассажиры движутся к таможне, их, как уже было сказано, немного, но выйдут они оттуда нескоро, потому что заполнить надо целую кипу бумаг, а чиновники уж так каллиграфически вырисовывают каждую буковку: надо полагать, у самых шустрых по воскресеньям — выходной. Начинает смеркаться, а ведь всего-то четыре часа, еще чуть стемнеет — вот и вечер, впрочем, здесь, в зале досмотра, всегда вечер, здесь сутки напролет горят тусклые лампы, не все, правда: какие горят, а какие перегорели, вон ту, например, уж целую неделю никак не соберутся заменить. Свет сочится сквозь немытые стекла, как сквозь толщу воды. В спертом воздухе пахнет волглой одеждой, кислятиной чемоданной фибры, мундирной дерюгой, и от обволаки вающей душной тоски немеет пассажир, ни единой искорки радости нет в этом возвращении на родину. Таможня — это перевалочный пункт, преддверие того, что ждет снаружи, чистилище.

Седоватый сухопарый господин подписывает последние бумажки, получает по экземпляру каждой — теперь он свободен, может идти и выйти, продолжать жизнь на твердой земле. Его сопровождает носильщик, чью наружность не стоит описывать в подробностях, а иначе потребуется нескончаемый доскональный осмотр, чтобы не запутать того, кто, буде такой найдется, захотел бы точно знать, чем он отличается от новоприбывшего, ибо в этом случае мы должны будем сообщить, что носильщик сухопар, седоват, смугл, брит — словом, неотличим от пассажира. Но в сущности ничего общего: один — пассажир, другой — носильщик. И носильщик этот везет на своей тележке огромный чемодан пассажира, а два других, поменьше, связанные ремнем, висят у него на шее, отчего кажется, что он впряжен в ярмо или взят на строгий ошейник. Вот он выбирается со своей ношей наружу, ставит багаж под навесом и отправляется за такси, хотя долго искать не придется — обычно они съезжаются в порт к прибытию парохода. Путешественник глядит на низкие тучи, на лужи, натекшие в выбоины мостовой, на окурки, очистки и прочий мусор, плавающий в покрытой радужными разводами воде, а потом замечает военные корабли, которые скромно, словно стараясь не привлекать к себе внимания, притулились у пирса, неведомо зачем, ибо подобает им бороздить океанские просторы, а когда нет войны или учений, — стоять в устье, где, как говаривали в старину и сейчас еще повторяют, не задумываясь над смыслом этого высказывания, хватит места всем флотам мира, хватит, да еще и останется. Из здания таможни выходят другие пассажиры в сопровождении своих носильщиков, и в эту минуту, вздымая фонтаны из-под колес, показывается такси. Претенденты машут ему наперебой, однако носильщик, соскочив с подножки, делает широкий жест: Это вон для того сеньора — показывая тем самым, что даже смиренному служителю лиссабонского порта при удачном стечении обстоятельств и дождевой воды выпадает счастье, которым он волен распоряжаться по собственному своему скромному разумению: может даровать его, может лишить, подобно тому, как Господь Бог дает и отнимает жизнь. Покуда водитель опускает багажник, пассажир — и тут впервые обнаруживается легкий бразильский акцент — спрашивает: Почему здесь эти корабли? — и носильщик, запыхавшись оттого, что помогал шоферу поднять и взвалить на багажник самый большой и тяжелый чемодан, отвечает: А-а, так позавчера шторм был, вот их сюда буксирами подтянули, чтоб нс отнесло на мель. Подъезжают другие таксомоторы — замешкались отчего-то или же пароход пришел раньше, чем ожидалось, и теперь на привокзальной площади — форменная ярмарка транспортных услуг, и удовлетворение потребностей происходит очень обыденно. Сколько с меня? — спрашивает седоватый господин. По тарифу, а за груды — сколько будет вашей милости угодно, ответил носильщик, не сказав, правда, каков тариф, и не назвав, в какую же сумму оценивает он всю совокупность своих трудов, ибо верит, что фортуна улыбается дерзким, даже если они носильщики. У меня с собой только английские деньги. Какая разница, и в тот же миг в протянутой ему руке пассажира ярче солнца вспыхивает, одолевая наконец сумрак нависших над Лиссабоном туч, монета в десять шиллингов. Хорошо, что непременным условием долгой и счастливой жизни носильщика, поднимающего и перетаскивающего большие тяжести и порой испытывающего большие потрясения, должно быть абсолютно здоровое сердце — а иначе бездыханным грянулся бы он оземь. Желая хоть отчасти, хоть чем-то возместить такую неслыханную щедрость, он сообщает сведения, о которых его не спрашивают, присоединяя их к изъявлениям благодарности, которых не слушают: Это эсминцы, сеньор, наши португальские эсминцы: «Тежо», «Лима», «Воуга», «Тамега», а ближе всех к нам — «Дан». Как их ни называй, они неотличимы друг от друга — все совершенно одинаковы, как близнецы-двойняшки, и крашены в один и тот же мертвенно-пепельный цвет, залиты дождем, ни единой живой души на шкафуте, мокрым тряпьем свисают флаги, но все равно — спасибо, теперь нам известно, что это вот — «Дан», не исключено, что в свое время и еще кое-что про него узнаем.


Приподняв свою кепчонку, носильщик в последний раз говорит «спасибо», и такси трогается, а водитель желает получить ответ на свое: Куда? — и этот вопрос, такой простой, такой естественный, такой уместный и соответствующий обстоятельствам, застигает пассажира врасплох, будто он полагал, что купленный в Рио-де-Жанейро билет на пароход послужит ответом на все дальнейшие вопросы, даже на те, которые когда-то сам задавал да ничего, кроме молчания, не услышал, а теперь вот, не успел сойти с трапа, убедился — нет, не послужит, оттого, наверно, что звучит один из двух роковых вопросов: Куда? — а выступающий в паре с ним: Зачем? — будет, пожалуй, еще посложней. Шофер, поглядев на него в зеркало, решил, что пассажир не расслышал, и уже открыл было рот, чтобы повторить: Куда? — но ответ, хоть раздумчивый и неуверенный, все же предварил вопрос: В гостиницу. В какую? Не знаю, но, произнося это «не знаю», пассажир на самом деле отлично знает, какая ему нужна гостиница, знает так твердо, словно в течение всего плавания перебирал варианты, пока наконец не остановился на самом подходящем: Чтобы недалеко от реки. Недалеко от реки только отель «Браганса», это в начале Розмариновой улицы, знаете? Отеля я такого не помню, а улицу — да, знаю, я живал в Лиссабоне, я — португалец. Вот как, а я по выговору решил — бразилец. Неужели так чувствуется акцент? Ну, как вам сказать, малость есть. Шестнадцать лет не был в Португалии. Шестнадцать лет — срок изрядный, у нас тут большие перемены, и, словно оборвав себя на полуслове, резко замолкает таксист.

А пассажир больших перемен пока не замечает. Проспект, по которому они едут, похож на тот, что ему запомнился, разве что деревья, наверно, стали выше, да и неудивительно — целых шестнадцать лет отпущено им было для роста, однако в памяти смутно осталась пышная зелень их крон, а в нынешней своей зимней наготе они кажутся меньше, вот и выходит — так на так. Дождь совсем почти унялся, лишь изредка проползут, скатятся отдельные капли, но ни лоскутка лазури не приоткрылось в поднебесье, тучи по-прежнему прочно сцеплены друг с другом, нависая бескрайним и сплошным свинцовым сводом. И давно у вас такая погодка? — спрашивает пассажир. Ох, не говорите, сущий потоп, два месяца льет не переставая, отвечает водитель и выключает «дворники». Машин мало, время от времени громыхают трамваи, редкие прохожие, недоверчиво поглядывая на небо, закрывают зонты, вдоль тротуаров — лужи, натекшие из переполненных до краев сточных канав, и подряд идут открытые кафе, ресторанчики, харчевни с окруженными сгущающейся тьмой тусклыми огнями вывесок — мрачный и грязный стакан вина на цинковой стойке. Город прячется за фасадами домов, и такси движется мимо них неторопливо, словно отыскивая щелку-лазейку, брешь в крепостной стене, дверку, приотворенную изменником, вход в лабиринт. Пригородный поезд из Каскаиса проползает лениво, но все же обгоняет такси, обгоняет и тут же остается позади, въезжая под своды вокзала, а машина огибает площадь, и шофер говорит: Вон — «Браганса», почти на углу. Он тормозит возле кафе: Лучше бы сначала справиться, есть ли свободные номера, у самого отеля мне нельзя приткнуться — трамваи. Пассажир вылез, мельком взглянул на светящиеся буквы «Royal» — вот вам пример того, как в республиканские времена используется в коммерческих целях ностальгия по монархии, или вывеска кафе осталась со времен последнего португальского короля, притворясь, что написана по-английски или по-французски: забавно, право, глядишь и не знаешь, как она читается — «ройал» или же «руай-аль»? — и у него есть время подумать над этим, потому что дождь перестал, а улица круто идет вверх, и потом он представил себе, как, получив номер или отказ, вернется к такси, а такси и след простыл вместе с чемоданами, а там и одежда, и предметы первейшей необходимости, и бумаги, и он спросил себя, как будет жить, если лишится этого да и всякого иного добра. Уже почти одолев ступеньки, ведущие к дверям отеля, он по этим мыслям понял, что очень устал: да, именно так это и называется — номерная усталость, душевная истома, отчаяние — если, конечно, мы достаточно хорошо представляем себе, что это такое, чтобы произнести это слово и понять его значение.

Шмелиное электрическое гудение издает, будучи толкнута, входная дверь: в прежние времена, должно быть, звякал над ней колокольчик — трень-брень, дирлинь-дирлинь — но торжество прогресса неостановимо. Вверх уходила лестница, и на площадке, над перилами, держала в поднятой руке стеклянный шар металлическая литая фигура, изображавшая пажа — пажа в придворном костюме — хотя мы вовсе не уверены, что подобное уточнение пойдет на пользу дела, а боком, то есть плеоназмом, не выйдет, ибо никто и никогда еще не видел, чтобы паж носил какой-либо еще костюм, кроме придворного, на то он и паж, и ей-богу, куда лучше бы нам было сказать: Изображала пажа в костюме пажа, и прибавить: Какие носили в Италии в эпоху Возрождения. Приезжий вскарабкался по ступенькам — конца им, казалось, не будет, невероятно, какую крутизну надо одолеть, чтобы всего лишь подняться на первый этаж, просто восхождение на Эверест — мечта альпинистов, в ту пору еще несбыточная — и, достигнув вершины, вознагражден был всего лишь появлением на ней некоего усатого господина с подбадривающим усталого коня «Но-о!» на устах, и пусть не было вымолвлено оно, это «но», но именно так следовало бы облечь в звуки взгляд и позу этого облокотившегося на стойку человека, который, желая, очевидно, знать, каким ветром занесло к нему постояльца, произнес: Добрый вечер, сеньор, а когда в ответ раздалось лишь одышливо-отрывистое: Добрый, ибо на большее у запыхавшегося гостя дыхания не хватило, понимающе улыбнулся: Вам угодно номер? — после чего улыбка из понимающей сделалась извиняющейся, нет здесь номеров, здесь стойка портье, здесь ресторан и гостиная, а там, в глубине — кухня и кладовые, номера у нас выше, придется подняться на второй этаж, нет, этот вам не подойдет, он тесный и темный, этот — тоже, он окнами на двор, а эти — заняты. Я бы хотел с видом на реку. Ага, превосходно, тогда предложу вам двести первый, он как раз утром освободился, сейчас покажу. Дверь номера, расположенного в самом конце коридора, была украшена эмалированной белой табличкой с черными цифрами, и, сложись из них число 202, наш постоялец мог бы зваться тогда Жасинто 2и владеть фермой в Тормесе, если бы, конечно, происходило все это не на Розмариновой улице, а на Елисейских Полях, в парижском отеле, расположенном, в точности как «Браганса», по правую руку, если вверх идти, но этим сходство и ограничивалось. Постояльцу нравится его комната — или, выражаясь точнее, обе комнаты, поскольку номер двойной и разделен — или соединен — широким проемом в виде арки: по одну ее сторону — спальня или альков, как говаривали в старину, по другую — гостиная, что ли, а все вместе — вполне пристойное обиталище, обставленное потемневшей полированной мебелью красного дерева, с плотными шторами на окнах, отчего в номере полутемно. Приезжий услышал пронзительный скрежет ползущего в гору трамвая под окном, прав был таксист. Ему показалось, что он уже так давно вылез из машины, интересно, стоит ли еще она на прежнем месте, и он улыбнулся про себя при мысли о том, как напугала


его перспектива остаться обворованным. Ну, как нам тут? — причем голос управляющего, хоть и звучит сообразно высоким полномочиям, которыми тот облечен, ласкает слух, ибо с потенциальным постояльцем беседовать следует нежно. Мне нравится, оставьте его за мной. Долго ли вы намерены у нас пробыть? Пока не знаю, это зависит от того, как скоро я управлюсь со своими делами. Обычный разговор, в таких ситуациях всегда происходят подобные, но есть тут налет фальши, ибо нет у приезжего в Лиссабоне никаких дел, не имеется ничего, что было бы достойно этого названия, он солгал, а ведь когда-то утверждал, что превыше всего ценит точность.

Они спустились на первый этаж, и управляющий, подозвав своего подчиненного — он и коридорный, и рассыльный, и мальчик на побегушках — велит ему принести вещички этого сеньора. Приезжий отправляется вместе с ним к такси, ожидающему перед входом в кафе, чтобы расплатиться да проверить заодно, не пропало ли чего, все ли в целости: какая, право, безосновательная и несправедливая недоверчивость: шофер — честнейший человек, ему чужого не надо, заплатите, сколько счетчик показывает, да прибавьте, как полагается, чаевые. Повезет ему не так сильно, как портовому носильщику, новых сокровищ Голконды не обнаружится, ибо приезжий уже успел обменять у портье известную толику своих английских денег, и не потому не обнаружится, что щедрость утомительна, а просто — хорошенького понемножку, а кичиться своим богатством не значит ли оскорблять бедного?! Чемодан тяжел неимоверно, никаких денег не хватит заплатить за переноску, и управляющий, который наблюдает за этой операцией, даже обозначает неким движением стремление помочь, но, впрочем, это жест вполне символический: так бросают — или закладывают — первый камень, и багаж по-прежнему следует к месту назначения исключительно благодаря усилиям этого мальчика на побегушках — мальчик он только по своему рангу и должности, никак не по возрасту, ибо груз прожитых лет давит потяжелее чемоданного бремени — сопровождаемого неискренними попытками содействия уже с обеих сторон: ибо приезжий тоже, в точности как управляющий, якобы порывается помочь. Но вот и второй этаж. Пимента, в двести первый, и все-таки посчастливилось на этот раз коридорному Пименте, что переть выше не надо, а покуда он взбирается по ступеням, слегка запыхавшийся постоялец подходит к стойке, обмакивает перо в чернильницу и записывает на разграфленной и разлинованной странице сведения, призванные удостоверить, что он именно тот, за кого себя выдает: имя Рикардо Рейс, возраст сорок восемь лет, место рождения Порто, семейное положение холост, род занятий врач, последнее местожительство Рио-де-Жанейро, Бразилия, все это отчасти напоминает начало исповеди или хотя бы первую главу интимного дневника, все, что было сокрыто, содержится теперь в этих собственноручно выведенных строках, теперь дело за малым — раскрыть все прочее. Но управляющему, который, вытянув шею и склонив голову, одновременно следит за тем, как появляются на бумаге буквы, складывает их в слова и постигает их значение — все разом! — кажется теперь, что он знает все решительно, и он произносит: Доктор — и это вовсе не низкопоклонство, а всего лишь признание за постояльцем неких особых, качественно новых свойств, прав и достоинств, требующих немедленного воздаяния — Доктор Рейс, произносит он, меня зовут Сальвадор, я — управляющий этого отеля, в случае какой бы то ни было надобности обращайтесь прямо ко мне, по первому вашему слову все тотчас будет исполнено. Когда у вас ужин? В восемь, доктор, и надеюсь, вы оцените нашу кухню, у нас подают и французские блюда. Доктор Рикардо Рейс кивком головы подтвердил, что он также на это надеется, взял со стула плащ и шляпу и удалился.


Коридорный ждал в номере, у открытой двери. Рикардо Рейс, увидев его еще издали, знает, что сейчас со смиренно-настойчивой требовательностью, степень которой находится в прямой зависимости от тяжести багажа, будет протянута ему рука, а еще шагая по коридору, заметил, причем только в эту минуту, что номера расположены лишь по одну сторону коридора, а вдоль другой стены проходит, очевидно, лестница, и он подумал обо всем этом как о чем-то чрезвычайно важном, чего не следует ни в коем случае забывать, должно быть, и впрямь очень устал. Коридорный получил мзду, оценил ее не глядя, на ощупь, что достигается только долгой практикой, и, очевидно, остался удовлетворен, ибо сказал: Премного благодарен, сеньор доктор, и мы не беремся объяснить, каким образом он, не справляясь с книгой записи постояльцев, узнал, кто перед ним, но подобная проницательность доказывает, что представители низших слоев общества сметливостью и остротой ума не уступают людям, приобщившимся к образованию и культуре. Плохо только, что он, ворочая багаж постояльца, как-то неудобно взял чемодан, потянул, что называется, спину, и теперь у него болит под правой лопаткой — даже странно, что подобная неприятность постигла человека, столь опытного по части таскания тяжестей.

А Рикардо Рейс, опустившись на стул, обводит глазами свое новое жилище, где суждено ему провести сколько-то дней, а сколько именно — неизвестно: может быть, он снимет квартиру и займется частной практикой, может быть, вернется в Бразилию, а пока хватит с него и отеля — это ничейная земля, нейтральная территория, идеальное место для переходного периода. Окна за шторами вдруг осветились — зажгли уличные фонари. Стало быть, уже вечер. День кончен, а жалкие его остатки парят где-то в отдалении, над морем, убегают, и ведь всего несколько часов назад плыл Рикардо Рейс по этим самым волнам, а теперь до горизонта — в буквальном смысле рукой подать, он ограничен стенами и мебелью, отражающей свет наподобие черных зеркал, и на место ритмично пульсирующего глубинного гула паровых турбин пришли шорох, шелест, лепет: шестьсот тысяч горожан дышат, вздымают, кричат где-то в отдалении, а теперь слышатся еще и осторожные шаги по коридору и женский голос: Иду, иду, наверно, горничная. Он открыл окно, выглянул наружу. Дождь прекратился. Ветер, набрав влажной свежести от пролета над рекой, врывается в комнату, выдувает из нее застоявшийся воздух, отдающий затхлым бельем, которое приготовили в стирку, сложили в корзину да забыли, и следует напомнить, что гостиница — это не дом, здесь витают запахи, оставленные бесконечной чередой постояльцев — испариной бессонницы, ночью любви, мокрым пальто, пылью башмаков, начищенных перед самым отъездом, а потом приходят горничные, застилают постели свежим бельем, выметают сор и сами тоже оставляют едва уловимый, но неистребимый след своего присутствия — все это совершенно неизбежно, все это приметы человечества.

Постоялец оставил окно открытым, открыл и второе, сбросил пиджак и, словно взбодрясь от свежего воздуха, принялся распаковывать чемоданы — получаса не прошло, как он уже разложил все по местам: костюмы повесил в гардероб, башмаки сунул в специально предназначенный для них обувной ящик, черный докторский саквояж задвинул в темную глубину шкафа, а на полку поставил книги — те немногие, что привез с собой: римских классиков, которых ныне почти и не перечитывают, несколько измятых томиков английских поэтов, трех-четырех бразильцев, не более десятка португальцев, и еще книжку, которую взял в библиотеке «Хайленд Бригэйд» да позабыл вернуть. Если к этому времени судовой библиотекарь, ирландец О'Брайен уже хватился недостачи, о, какие тяжкие и гневные обвинения прозвучат из его уст по адресу нашей милой отчизны, страны рабов и воров, как вослед Байрону назовет он ее, и вот подобные-то пустяковые причины вызывают порой важнейшие, глобального значения последствия, но, клянусь, тут не было злого умысла, это не воровство, а простая рассеянность. Он положил книжку на столик в изголовье кровати, чтобы дочитать на досуге, его еще на пароходе привлекло ее заглавие «The God of the labyrinth», а еще больше — имя автора, не коего Герберта Куэйна 3, он тоже ирландец, и в этом совпадении ничего примечательного нет, тут необычно другое, а именно вот что: английское это имя звучит почти без всякой натяжки так же, как португальское наше местоимение «кто», а если из судовой библиотеки исчез единственный экземпляр романа, созданного этим не слишком известным писателем, он теперь и вовсе обречен на забвение, так что мы с полным основанием можем переспросить: Кто-кто? Кто? А кто это? Дорожная скука и заманчивое название сделали свое дело: Бог в лабиринте? Бог лабиринта? Интересно, о каком именно боге пойдет речь, в каком лабиринте будем мы блуждать, а оказалось, что это зауряднейший детектив, банальная история убийства и расследования, преступник и жертва, а потом и сыщик, и все трое — соучастники преступления, истинно, истинно вам говорю, что любитель подобных романов — это единственный, кто, переживая криминальные перипетии, в самом деле переживет их, хотя вполне вероятно, что он окажется вовсе не единственным, если и прочие читатели дочитают историю до конца.

Тецерь надо рассовать бумаги — бумажные листки, исписанные стихами, самое раннее помечено 12 июня 1914 года, как раз тогда началась война, получившая потом название Великой, которое останется за ней до тех пор, пока не грянет, превзойдя ее величием, следующая война: Учитель, то время, что нами потеряно, отнюдь не пропало, ибо ваза единая дни соберет грудою зрелых плодов, и написаны они, разумеется, не так, как здесь, нет, каждому стиху положена отдельная строчка, но читаем мы их вот так, сплошняком, останавливаясь лишь для того, чтобы перевести дух: Безмятежно по жизни скользим, сокрушенья о прошлом не ведая, самое же последнее датировано 13 ноября 1935, значит, написано всего полтора месяца назад. Он собрал рукописи, сложил их ровной стопкой по годам — двадцать лет, день за днем, листок на листок — спрятал в ящик маленького письменного стола, мотом закрыл окна, ушел в ванную и пустил горячую воду, собираясь вымыться. Был восьмой час. Минута в минуту, не успело еще стихнуть эхо последнего удара, пробитого высокими стенными часами, украшавшими вестибюль, Рикардо Рейс спустился в ресторан. Управляющий Сальвадор привздернул улыбкой щетку усов над нечистыми зубами, устремился открыть перед гостем двустворчатые стеклянные двери, украшенные затейливыми гирляндами, отдаленно напоминающими аканты и пальмовые ветви и сплетающимися в витиеватый вычурный вензель «HB» 4— вот ведь, сумело же декоративное искусство облагородить и возвысить столь низкую обыденность, как содержание гостиницы. Мэтр вышел навстречу посетителю, больше в зале никого не было, если не считать двух официантов, завершавших сервировку столов, а из-за еще одной, тоже расписанной монограммой двери, откуда доносились звуки и запахи, присущие кухне и кладовым, вскорости должны будут выплыть на подносах супницы и блюда с крышками. Ничего примечательного в убранстве и меблировке; кто бывал хоть в одном ресторане такого класса и сорта, может считать, что видел все это: и неяркие огни с потолка и со стен, и вешалки в углу, и столики, накрытые скатертями, причем — отдадим должное содержателям, для которых это предмет особо ревностного попечения, — белыми и чистыми, просто белоснежными, вываренными в щелоке в прачечной или в какой-нибудь портомойне, где не используют иных средств, кроме мыла да солнца, а ведь уж сколько дней льет дождь, должно быть, трудно было выполнять заказы в срок. Сел за стол Рикардо Рейс, и мэтр сообщил ему, что имеется в наличии — суп, рыба, мясо, разумеется, если вы, сеньор доктор, на первых порах, сразу по прибытии из тропических краев, не предпочтете диетическую пищу, то есть другое мясо, другую рыбу, другой суп, и я бы взял на себя смелость рекомендовать вам после столь длительного отсутствия, подумать только — шестнадцать лет, ну, все, решительно все уже известно про нового постояльца и на кухне, и в ресторане. Тем временем распахнулись двери, и вошли четверо — супружеская чета с двумя детьми — мальчиком и девочкой; дети были бледно-восковые, родители румяно-полнокровные, хотя, судя по внешнему сходству, это были их родные и законные дети; глава семьи шел впереди, как подобает родоначальнику и вождю племени, мать замыкала шествие, а отпрыски подвигались в середине. Затем появился тучный грузный мужчина — по животу из одного жилетного кармана в другой вьется золотая цепочка; за ним возник тощий человек в черном галстуке и с сигарой в руке, в следующие четверть часа никого больше не было, слышен лишь звон тарелок о блюда, да властный стук ножа о стакан, которым — не стаканом, разумеется, а стуком — отец семейства подзывает официанта, а тощий посетитель, считая, что подобное поведение бросает вызов и приличиям, и трауру, который он носит, глядит на него осуждающе, и благодушно жует толстяк. Рикардо Рейс созерцает поданный ему куриный бульон с рисом: да, он последовал совету и заказал нечто диетическое, но не оттого, что видел в этом хоть какой-нибудь прок или пользу: просто ему безразлично, что есть — что есть, то и съест. Дробный стук в оконное стекло оповестил его о том, что дождь пошел снова. Эти окна выходят не на Розмариновую улицу, а на какую же? забыл, если и знал когда-нибудь, но официант, меняя тарелки, поясняет: Это — Руа-Нова-де-Карвальо, сеньор доктор, и осведомляется: Вкусно? — судя по выговору, он из Галисии, и посетитель отвечает: Вкусно, судя по выговору, он долго жил в Бразилии, что нам и так уже давно известно, и дал коридорному Пименте королевские чаевые.

Дверь снова открылась: вошли немолодой господин средних лет, высокий, длиннолицый, морщинистый, одетый тщательно, даже несколько чопорно, и с ним худенькая, хотя в данном случае уместно было бы сказать — тоненькая — девушка лет двадцати, а, может, и моложе. Они направляются к столику, соседствующему с тем, за которым сидит Рикардо Рейс, и вдруг стало ясно, что стол был приготовлен для них и ждал их, как ждет предмет руку, которая привычно его находит и часто использует, это, вероятно, завсегдатаи, но не исключено, что и владельцы отеля «Браганса», забавно, что мы совсем упустили из виду, что у каждого отеля есть владелец, а эти двое пересекают зал, принадлежит он им или нет, неторопливо и уверенно, чувствуя себя как дома — многое можно заметить, если быть внимательным. Девушка оказывается к Рикардо Рейсу в профиль, морщинистый господин садится к нему спиной, они переговариваются вполголоса, но из слов, произнесенных ею неожиданно громко: Да нет же, папа, я хорошо себя чувствую, можно заключить, что это отец с дочерью, довольно редко можно встретить в гостинице в наше время такое сочетание. Официант обслуживает их с сумрачной торжественностью и явно — не впервые, а потом уходит, и в зале вдруг делается очень тихо, смолкают — вот странность! — даже голоса детей, хоть Рикардо Рейс не может вспомнить, звучали ли они раньше, или они вообще немые, или им рот зашили, скрепили губы невидимой застежкой — да нет, что за дурацкая мысль! они же кушать пришли. Тоненькая девушка доела суп, положила ложку, и правой рукой нежно, будто домашнего зверька, поглаживает левую, опущенную на колено. Только тут Рикардо Рейс, потрясенный собственным открытием, заметил, что эта левая рука с самого начала была совершенно неподвижна, что девушка разворачивала салфетку одной правой рукой, а вот теперь берет ею левую руку, бережно, как хрупко-хрустальную, кладет на стол — и теперь рука с удлиненными, тонкими, бескровными пальцами лежит рядом с тарелкой, безучастно присутствуя при трапезе. Рикардо Рейс, которого вдруг пробрал озноб, не сводит глаз с этой руки, парализованной и слепой, потому что без поводыря она не будет знать, куда идти: вот теперь воздухом подышим, а теперь послушаем, о чем говорят вокруг, а теперь сюда, сюда, чтобы тебя мог видеть этот приехавший из Бразилии доктор, бедная, бедная, мало того что левая, так еще и сухая, неподвижная, плетью висящая, бессильная, безжизненная, мертвая ручка, где ты теперь, не постучишь ты в заветную дверь. Рикардо Рейс замечает, что рыба, поданная девушке, уже снята с костей, мясо заранее нарезано, фрукты очищены от кожуры, разделены на дольки, наверно, прислуга знает все их привычки, эта пара и вправду часто обедает здесь и, может быть, даже живет в отеле. Он уже покончил с десертом, но медлит, выигрывая время — для чего? и в чем выигрыш? — и вот наконец поднимается, с шумом отодвигает стул, и на этот неожиданный и слишком громкий звук девушка поворачивается к нему: теперь видно, что ей больше двадцати, но тотчас профиль, вновь обращенный к нему, восстанавливает ее прежний облик девочки-подростка — длинная, ломкая шея, острый подбородок, какая-то зыбкая неверная незавершенность всех линий. Рикардо Рейс покидает зал, но у дверей с монограммами ему приходится обменяться поклонами с толстяком: Прошу, только после вас, Помилуйте, с какой стати? — но все же толстяк выходит первым: Благодарю, вы очень любезны.


Управляющий Сальвадор уже протягивает ему ключи от 201-го, он собирался вручить их торжественно, но на полдороге унял размах руки: как знать, а вдруг постоялец, проведя столько лет в бразильском захолустье и столько дней в море, пожелает открыть для себя ночной Лиссабон со всеми его тайными удовольствиями, хотя в такой промозглый вечер куда приятней посидеть в гостиной, благо это рядом, в одном из глубоких и мягких кожаных кресел, под люстрой с подвесками, перед огромным зеркалом, куда вмещается, двоясь, вся эта просторная комната, которая не просто отражается в нем, а, сплавляя воедино длину, ширину, высоту, переходит в иное и единое измерение, словно некий отдаленный и одновременно близкий призрак, если в подобном объяснении нет противоречия, отринутого ленивым сознанием, и Рикардо Рейс смотрит в зеркальную глубь и видит отражение одной из бесчисленных своих ипостасей, все, впрочем, одинаково утомлены, и говорит: Я поднимусь в номер, устал, две недели штормило, и нет ли у вас сегодняшних газет, хотелось бы перед тем, как усну, войти в курс событий на родине. Прошу вас, доктор, и в этот миг появляются и проходят через гостиную девушка с парализованной рукой и ее отец: он — впереди, она — на шаг отставая, а у Рикардо Рейса в одной руке ключ, а в другой — мутно-пепельная пачка газет. Там, внизу, под лестницей прогудел электрический шмель, но нет, это не постоялец, просто порыв ветра распахнул входную дверь, непогода разыгралась всерьез, сегодня никого уже не залучить, дождь, шторм на море, одиночество.

Удобный диван оказался у него в номере — столько человеческих тел покоилось некогда на его мягких подушках, что они сами почти очеловечились, научились приноравливаться к любому изгибу, и свет настольной лампы с письменного стола падает на газетный лист под нужным углом, и кажется даже, что ты не в гостинице, а у себя дома, в лоне, так сказать, семьи, хоть ее у меня и нет, нет и, наверно, не будет, ну, так что же слышно в милой отчизне, а слышно вот что: Глава Государства в торжественной обстановке открыл в Генеральном агентстве по делам колоний выставку, посвященную Моузиньо де Албукерке, никак им не под силу отказаться от помпезных юбилеев и позабыть героев империи. Жители Голeгана — это где ж такой, а-а, в провинции Рибатежо — опасаются, что паводок размоет плотину Винте 5, какое забавное название, откуда, интересно, оно взялось, и повторится бедствие восемьсот девяносто пятого года, мне тогда было восемь лет, немудрено, что я его не помню. Самая высокая женщина в мире — Эльза Друайон, ее рост составляет два метра пятьдесят сантиметров, такой орясине и паводок не страшен, а как же зовут ту девушку с парализованной рукой, что это — болезнь, врожденное увечье или несчастный случай? Пятый конкурс на звание «Ребенок года», полстраницы занимают фотографии этих детишек в чем мать родила, все складочки на виду, многие из этих младенцев вырастут в проституток и распутников, потому что их в столь нежном возрасте выставили на обозрение грубому плебсу, не уважающему невинность, продолжаются боевые действия в Эфиопии, а что в Бразилии? да ничего, нет известий, все кончено, итальянские войска начали генеральное наступление, неудержим героический порыв итальянского солдата, еще бы, как его удержишь, если против артиллерии копья да сабли. Адвокат знаменитой спортсменки сообщает о том, что его доверительница подверглась операции по изменению пола и уже через несколько дней станет абсолютно полноценным мужчиной, не забудь заодно и имя сменить, как же ее зовут? Бокаж 6перед судом инквизиции, художник Фернандо Сантос, не захирели, значит, изящные искусства. Премьера в «Колизее», «Последнее чудо», с несравненной и великолепной бразильянкой Ванизой Мейрелес в главной роли, забавно, дома я про такую и не слышал, сам виноват, билеты в партер от трех эскудо, ложи — от пяти, два спектакля в день, по воскресеньям — утренники, грандиозный исторический фильм «Крестовые походы» в «Политеаме», билеты продаются, в Порт-Саиде высадился значительный контингент британских войск, да, у каждой эпохи свои крестовые походы, продвинувшихся вглубь страны до границы с итальянской Ливией. Список португальцев, скончавшихся в Бразилии за первую декаду декабря, ни одного знакомого имени, значит, и горевать не о ком и траур носить не надо, а и правда, что-то многовато их перемерло. Бесплатные обеды для неимущих организуются по всей стране, в тюрьмах заметно улучшился рацион, как, однако, здесь трогательно заботятся о всякой швали, а это что? председатель муниципального собрания города Порто направил телеграмму министру внутренних дел: На состоявшемся сегодня под моим председательством заседании муниципалитета депутаты горячо одобрили декрет об оказании помощи бедным и поручили мне выразить вашему превосходительству свое восхищение этим замечательным начинанием, вспышка оспы в Лебусане и Фателе, эпидемия гриппа в Порталегре, в Валбоме случаи заболеваний тифоидной горячкой со смертельным исходом, скончалась шестнадцатилетняя Роза К., о лилия моей долины, зачем так рано расцвела, зачем судьбой неумолимой до срока срезана была. Уважаемый г-н редактор, моя собака, нечистокровный фокстерьер, сучка, уже дважды щенилась, но каждый раз она пожирает свое потомство, из всего помета никого спасти не удалось, прошу сказать, что мне делать? Случаи каннибализма у щенных сук объясняются, в большинстве случаев, недостаточным питанием в период вынашивания и вскармливания, основу полноценного рациона должно составлять мясо, необходимы также молоко, хлеб, овощи, если же и в этом случае ваша собака не откажется от своих наклонностей, вам остается лишь убить ее, либо прекратить вязки, либо стерилизовать. Ну-ну, вообразим себе, что женщины, плохо питающиеся во время беременности, а это явление более чем распространенное, какое там мясо, какое молоко, сидят на хлебе с капустой, тоже примутся пожирать своих детенышей, вообразили? убедились, что это невозможно, и теперь нам гораздо проще понять, чем люди отличаются от животных, и этот комментарий принадлежит не главному редактopy, но и не Рикардо Рейсу, который думает совсем о другом, а именно о том, какая кличка больше всего подойдет этой сучке-детоубийце, не назовешь же ее Дианой или Джерри, да и зачем ей теперь имя, что прояснит оно в ее преступлениях или в их мотивах, если все равно суждено ей умереть от хозяйской руки, которая спустит курок или поднесет кусочек мяса с отравой, размышляет Рикардо Рейс и вот наконец находит подходящее имя, образованное от имени Уголино делла Джерардеска, графа и людоеда, пожиравшего детей своих и внуков, о чем есть упоминание в соответствующей главе «Истории гвельфов и гибеллинов», смотри также — Алигьери Данте, «Божественная Комедия», «Ад», песнь тридцать третья, вот пусть и зовется Угол иной мать, пожирающая собственных детей, изверг рода собачьего, существо, столь бесповоротно отрекшееся от своей природы, что нутро у нее не перевернется от жалости к тем беззащитным созданиям, в чью мягкую и нежную плоть вонзает она клыки, к тем, чьи еще хрупкие косточки хрустят под ее резцами, и, стеная, не увидят слепые щенки, что причиной их погибели стала родная мать, О Уго-лина, не убивай меня, я — твое дитя.


Газетный лист, хладнокровно живописующий такие ужасы, падает на колени заснувшего Рикардо Рейса. От внезапно налетевшего ветра дребезжат стекла, дождь хлещет как во дни потопа. По опустелым стогнам Лиссабона бежит упившаяся кровью сука Уголина, обнюхивает пороги домов, воет на площадях и в парках, яростно кусает собственное чрево, откуда совсем уже скоро появится на свет очередной выводок щенков.



<< предыдущая страница   следующая страница >>