reforef.ru 1
Е. Б. Рашковский

Дон Бенедетто и иже с ним: итальянская философская мысль ХХ столетия глазами российского историка

...Уроков и советов

Они нам не несут,

И от судьбы наветов

Они нас не спасут.
Но силу их мы чуем,

Их слышим благодать,

И меньше мы тоскуем,

И легче нам дышать.
Ф. Тютчев
Познавательные парадоксы

Нынешняя российская историография, а с нею и историческая мысль, и, шире, историческое сознание переживают неизбежную, мучительную, но, на мой взгляд, не вполне продуктивную парадигмальную ломку: от догматической теории «формаций» мы решительно и во многих отношениях бездумно перешли к столь же догматически трактуемым «цивилизационным» концептам 1. Действительно, одна из воистину варварских черт нашей казенной — советской, равно и постсоветской — социогуманитарии связана с тем, что наводящие и условные историологические понятия (прежде «формации», нынче — «цивилизации») мы трактуем как безусловные принципы исторической онтологии, под каковые стремимся подверстать все богатство культурно-исторической жизни.

Однако даже в самом первом приближении к проблематике мировых цивилизаций мы сталкиваемся, по крайней мере, с тремя познавательными парадоксами.

Парадокс 1. Мир Нового и Новейшего времени есть мир воистину многоцивилизационный или цивилизационно «многополярный», но в то же самое время это мир в значительной мере европоцентричный, насквозь прони­занный элементами евро-североамериканского (не побоюсь даже сказать — евро-североамерикано-российского) социоэкономического, политико-идеологического, научного, технологического, эстетического и отчасти даже правового опыта.

Парадокс 2. Цивилизационная проблематика, цивилизационная парадигматика исторического знания в конечном счете имеют не так уж много общего с реальными проблемами зарождения, становления и нынешних обстоятельств истории европейских народов. Истории, весьма глубоко, хотя, разумеется, и недостаточно, изученной и тематизированной. Европеистике тесно и душно в жестких цивилизационных концептах. Последние могут быть небесполезной и подчас даже необходимой частью эвристики европейской истории; они и были таковыми во времена Гизо, Бокля или даже Тойнби; они остаются элементами нынешней пан-европейской политической риторики и прагматики. Но живая проблематика гуманитарного знания, равно требующая и «номотетических», и «идеографических» подходов,— а главное, и умения сочетать эти подходы,— перерастает полунаучную догматику.


Парадокс 3. История российская как тысячелетняя история 2, сочетающая в себе преемственность и постоянные внутренние перемены полиэтнического, поликонфессионального и поликультурного и не вполне гармонизированного на своих огромных пространствах человеческого сообщества,— как бы вопиет против догматических притязаний идеологов-«цивилизационщиков». Да и цивилизационные отношения России с многочисленными и не вполне друг на друга похожими народами Европы и Северной Америки весьма сложны и неоднозначны. Если иные цивилизации мы, российские исследователи, можем обсуждать как особый, в той или иной степени объективированный предмет своих научных занятий, то здесь, по словам ученого-русиста В. Г. Хороса, мы сталкиваемся с некоей непреложной познавательной трудностью: «Европейская цивилизация глубоко вошла в нас самих» 3.
Европейско-российские коррективы к цивилизационному дискурсу

Как мне кажется, история итальянской философской мысли прошлого столетия, почти что избегшая «цивилизационного» дискурса 4, дает нам особо ценные идеи для познания духовно-исторической «материи» Европы, в особенности — Европы последних веков: не только постнаполеоновской, но и посттоталитарной. А через Европу — прямо или косвенно — и для познания столь динамичной и, казалось бы, столь неустойчивой духовно-исторической «материи» нашего собственного Отечества.

Лично я не являюсь исследователем истории итальянской мысли. Я лишь непритязательный читатель, подобный гоголевскому персонажу: «прочитавший пять или шесть книг, и потому несколько вольнодумен» 5. Однако это чтение «пяти или шести книг» и нескольких десятков статей на темы итальян­ской философской историографии — вещь, стимулирующая историческую мысль, да и для души целительна.

И вот в этой связи позволю себе (именно вдохновившись трудами итальянских мыслителей) предложить читателю — опять-таки три! — соображения по части цивилизационной «материи» Европы.


Соображение первое. Цивилизация есть всегда предмет междисциплинарного изучения, и иного не дано. И так важно, повинуясь идеям и интуициям итальянских философов, призадуматься о лингвистических предпосылках культурно-исторического лика Европы: об извечной открытости европейских пространств этнокультурным и духовным потокам из Евразии и Африки; об аналитическом характере господствующих на Европейском континенте индоевропейских языков; о латыни как о языке культурного, научного и юридического формообразования Европы Средних веков и раннего Нового времени; об итальянском языке как о первой лингвистической лаборатории становления религиозной, художественной, экономической, научной и технологической мысли Нового времени; о французском языке как о языке основных европейских культурных конвенций (литературных, эстетических, дипломатических, светских, революционных) на протяжении XVIII — начала ХХ века; о выдвинувшемся после Первой мировой войны на первый цивилизационный план английском языке с его особой логичностью и техно-логичностью, с его особым категориальным богатством, но одновременно — и с его особой способностью к слэнговым упрощениям.

Соображение второе. На мой взгляд, едва ли удовлетворительно разработан и даже поставлен столь важный для российской мысли вопрос о славистиче­ской составляющей европейской цивилизации.

Действительно, каков статус славяно-балканского мира в Европе: Европа ли он вообще, периферийная ли Европа 6 или одна из необходимых структурных и содержательных составляющих европейского цивилизационного многоединства? Сам я, как историк-славист по ранней моей научной специализации, склоняюсь к третьему подходу.

Кстати, здесь был бы уместен и вопрос об итальянских влияниях на историю славянских народов — от городов средневековой Адриатики и москов­ского круга великой княгини Софии Палеолог до итальянских марксистских исканий и неореалистического кинематографа ХХ века.

Соображение третье. Мы не вполне оцениваем важность изучения непрерывно взаимодействующих между собой национальных вкладов в этот сложный, а подчас и дисгармоничный «европейский концерт». Точнее, в интеллектуально-духовный «концерт» Европы. Причем каждый из этих вкладов может быть описан как один из необходимых, хотя и недостаточных ключей для осмысления цивилизационного лика Европы. А, может быть, в дальнейшем — для переосмысления всего цивилизационного дискурса, особенно если речь идет об исторических реалиях последних двух-трех веков 7.

Разговор по существу

На мой взгляд, одним из таких теоретически насущных ключей к осмы­слению духовно-исторической динамики Европы является итальянское философское наследие прошлого, двадцатого, столетия. В это наследие входят труды мыслителей, друг другу противоречивших, мыслителей несхожих мировоззрений, несхожих политических и религиозных убеждений. Однако все это наследие центрировано трудами дона Бенедетто Кроче (1866—1952) и его учением об истории как об истории свободы, то есть учением об уникальной соотнесенности человека с самим собой, с другими и с миром как о неотъемлемом конструкте исторической реальности в ее событийном ходе и самосознании. В этом смысле, согласно неаполитанскому философу, свобода и есть основная объяснительная категория, основной объяснительный принцип истории 8.

Всю эту плеяду мыслителей, всех иже с ним — от убитого по тайному приказу Муссолини юного философа Пьеро Гобетти (1901—1926) 9 до недавно ушедшего из жизни Норберто Боббио (1909—2004) — роднит некая в высшей степени европейская и небесполезная для нас на Святой Руси идея: внутренне солидарные человеческие общности и свободы достижимы лишь при нами же выстроенных и в нас же самих укорененных культурных гарантиях. «Душить» глубокие социально-революционные движения невозможно, да и едва ли разумно. Но возможно другое: стараться купировать их варварские и разрушительные тенденции, в частности, посредством «охлаждения» развратительных и воспаляющих людские мозги и сердца революционных мифологий 10.

Неотъемлемая часть этой работы — стараться преодолевать заведомую дисгармонию, несоотнесенность наших знаний о несовпадающих и конфликтующих между собой областях человеческой реальности. Но насущная работа по такого рода соотнесению очень тонкая, ибо всякое философское (оно же во многих отношениях и историографическое) творчество есть не «методология», не «систематика», но прежде всего поиски смыслов и сути 11.


Все эти мыслители едины в том, что никакого свободного и достойного общежития нельзя построить на культурном нигилизме, на глумлении над духовным наследием или эстетическим наследием (для итальянцев этот момент особо существен) тех или иных народов, равно как и собственного народа. Каждый из этих мыслителей, отталкиваясь от своих собственных философских посылок, от трудностей своего собственного опыта веры или неверия,— каждый на свой лад приходит к идее, что Европа так или иначе выстрадала хри­стианский образ человека. Соображения такого рода можно найти в трудах Кроче 12, Гобетти 13, в философской историографии Николо Аббаньяно 14, не говоря уже о трудах мыслителей католического направления.

Но удивительно то, что аналогичные соображения можно отыскать и в «Тюремных тетрадях» Антонио Грамши, кстати сказать, испытавшего сильнейшие влияния католической духовности в детстве и отрочестве, а в юно­сти — влияние крочеанства. Индивидуализация и свобода трактуются этим итальянским марксистом как неотъемлемые моменты совокупной человече­ской природы 15. Не случайно же Грамши во мраке заточенья фашистской тюрьмы предсказывал «угасание» фатализма и механицизма в лоне марксист­ской традиции, верность которой сохранил до конца своих дней 16.

Все эти мыслители едины и еще в одной, чрезвычайно важной с точки зрения познания Европы, а также с точки зрения познания российской и универсальной истории, идее. Чуждые палеомарксистской или тоталитаристской ненависти к рыночной проблематике, они тем не менее едины в том воззрении, что свобода в современном обществе коренится не только и даже не столько в рынке, сколько в труде. Обладатели материальных и финансовых благ, объ­ективно заинтересованные в развитии рыночных структур, все же — ради приобщения к власти — могут легко предавать ценности права, достоинства и свободы, что, кстати сказать, было во всеуслышание удостоверено итальянской историей первой половины прошлого века 17. Но в ценностях права, достоинства и свободы более всего заинтересованы те, по существу, малоимущие, для которых не власть, но мысль, мастерство и неподневольное общение — непременные условия каждодневного существования и осмысленного пребывания в мире. Причем касается это не только профессиональных «высоколобых», но и креативной части рабочего класса, клерков, фермеров, третичного сектора... Они — «либералы» не по деньгам, но по внутреннему духовному складу. Проще говоря — «либералы» не по кошельку, а по душе. Как пишет Аббаньяно, сам процесс служения мысли, в конечном итоге, присуждает к свободе и, стало быть, к вольной или невольной защите тех институтов, которые призваны ее — свободу — защищать 18.


И прав был в этом смысле Карло Росселли: без уважения к либеральным принципам политической организации все разговоры о «свободе», «справедливости», «трудящихся» да «пролетариате» рискуют обернуться лишь тоталитаристской фикцией 19. О чем, собственно, и свидетельствовал европейский и российский опыт первой половины прошлого века.

Другое дело, что в нынешних постмодернистских условиях сложились такие системы производства и управления, которые обрекают значительную часть населения оставаться в статусе тупеющей и более или менее сытой, одетой-обутой и приобщенной к дарам поп-культуры (этого пролеткульта сегодняшних времен) полупраздной массы.

Но это уже в своем роде некий негативный венец коллективизма, ибо именно в массовой психологии, в психологии омассовленного и податливого на любой экстремистский сигнал «народонаселения», подлинный дар Небес человеку — мышление (pensiero),— обедняясь, преобразуется в клише, в полумыслительные, полуо€бразные и эмоционально перегруженные представления (immagine) 20.

Однако если концентрация масс духовного люмпен-пролетариата (масс, если вспомнить терминологию господина-товарища Проханова, «духовной оппозиции») еще не последнее слово цивилизационного развития Европы, то в таком случае торопиться на отпевание европейского культурно-историче­ского наследия, равно как и наследия российского,— дело несколько прежде­временное.
1 См.: Шнирельман В. А. Расизм вчера и сегодня — «Pro et contra». М., 2005. № 2 (29). С. 50—51. Об опасности бездумного обращения к цивилизационным концептам, не скорректированным духовными ценностями и гуманистическими воззрениями, я предупреждал еще в подцензурной советской печати более трех десятков лет назад. См.: Рашковский Е. Б. Востоковедная проблематика в культурно-исторической концепции А. Дж. Тойнби (опыт критического анализа). М., 1976.

2 Предыстория России включает в себя историю народов Ближнего Востока, Византии, славянских, германских, угро-финских, тюркских, иранских и кавказских племен... Здесь возможна лишь отсылка к трудам В. Я. Петрухина и Д. С. Раевского.


3 Цит. по: Рашковский Е. Б. Европа: внутренний облик и глобально-историческая динамика. М., 2005. С. 59.

4 Она в нем особо и не нуждалась, имея за плечами «Новую науку» Джамбаттисты Вико (1668—1744), а в период Рисорджименто и первых десятилетий независимого национально-государственного существования — мощнейшую гегелианскую выучку.

5 Гоголь Н. В. Характеры и костюмы. Замечания для господ актеров // Гоголь Н. В. Собр. соч. в 6 т. М., 1952. Т. 4. С. 10.

6 Одно из самых интересных и фактографически насыщенных исследований в этой области — написанная в 1994 году Л. Вульфом книга «Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения» (издана в Москве в 2003 году). Жаль, что, во-первых, этой книге не хватает глубокого востоковедного горизонта, а во-вторых, она несет на себе отпечаток того духа постмодернистской западной «левой» историографии, для которой был характерен мотив заискивания перед «третьим миром». Мотив, ставший вопиющим анахронизмом после теракта в США 11 сентября 2001 года.

7 См. в этой связи: Рашковский Е. Б. Научное знание, институты науки и интеллигенция в социокультурной динамике Европы, России и «Третьего мира»: XVIII—XX века. Диссертация в виде научного доклада... М., 1997.

8 См.: Кроче Б. Антология сочинений по философии. История. Экономика. Право. Этика. Поэзия / Пер., сост. и комментарий С. Мальцевой. СПб., 1999. С. 208—235.

9 Десять лет спустя аналогичным образом погиб и создатель современной теории социал-либерализма Карло Росселли (1899—1936).

10 См.: Кроче Б. Указ. соч. С. 274—275.

11 См.: Croce B. Filosofia come scienza dello spirito. IV — Teoria e storia della storiografia / 6 ed. riv. Bari, 1948. Р. 129—138.

12 См.: Кроче Б. Указ. соч. С. 278—282.

13 См.: Gobetti P. Scritti attuali. Roma, 1945. Р. 108—110.


14 См.: Аббаньяно Н. Мудрость философии и проблемы нашей жизни. Пер. ... А. Л. Зорина. СПб., 1998.

15 См.: Грамши А. Избр. произведения в 3 т. М., 1959. Т. 3. С. 52—53.

16 См.: Там же. С. 34.

17 Анализ постановки этой проблемы в творчестве замечательного русского историка Б. Р. Лопухова см.: Рашковский Е. Б. Профессия — историограф. Материалы к истории российской мысли и культуры ХХ столетия. Новосибирск, 2001. С. 148—152.

18 См.: Аббаньяно Н. Воспоминания философа. Пер. ... А. Л. Зорина. СПб., 2000. С. 189—190.

19 См.: Росселли К. Либеральный социализм / Предисл. Б. Кракси. Roma, 1989.

20 См.: Sciacca M. F. Cultura e anticultura // Giornale di metafisica. Torino, 1969. Аnno 24. N 1. Р. 36—37.