reforef.ru   1 ... 21 22 23 24 25

— Мой дорогой скептик, — произнёс я. Но и у меня не было уверенности. А если всё это был сон, редкостный сон для двоих, всё это — узор, Пай и... а если всё это — фантазия?

Я прищурился, разглядывая транспорт на дороге — проверка нового угла зрения. Вон в том «Мерседесе» с затемнёнными стеклами — не мы ли? А в ржавом «Шевроле» у обочины с окутанным паром радиатором?

А вон те молодожёны — не мы, случайно? Не мы ли идём вдоль дороги, замышляя преступление, неся в сердцах своих жажду убийства?

Мы пытались увидеть их, как себя, в других телах, но ничего не получалось. Каждый человек был отделён и закатан в стальные листы. Мне настолько же трудно было представить нас в роскоши, насколько невозможно — в нищете, хотя мы пережили и то, и другое. Мы есть мы, и никто другой.

— Ты проголодался? — спросила Лесли.

— Я не ел несколько месяцев.

— Но до бульвара Робертсона доживёшь?

— Доживу, если доживёшь ты.

Лесли с превышением скорости промчалась по трассе, свернула на улицы, которые знала ещё со времён своей жизни в Голливуде.

Та жизнь была теперь куда более далёкой, чем жизнь Ле Клерка — настолько слабую связь с тем временем ощущала, по её словам, Лесли.

Бывало, вечером, улёгшись в постель, мы смотрели старые фильмы, и Лесли вдруг ни с того ни с сего обнимала меня, говоря:

— Спасибо тебе за то, что ты избавил меня от всего этого!

И всё же, я подозревал, что какая-то часть её по всему этому скучает, хотя она никогда в этом не признавалась. Разве что, если фильм оказывался очень хорошим.

Ресторан был на месте — вегетарианский рай для добросовестно проголодавшихся — с классической музыкой и полным запретом курения. С тех пор, как мы уехали из города, он приобрёл популярность, и ближайшая свободная парковочная площадка нашлась только за квартал от него.

Она выбралась из машины и живо направилась к ресторану.

— Я здесь жила! Ты веришь? Сколько жизней тому назад?


— Неправильно говорить тому назад, — я взял её за руку, чтобы она не шла так быстро. — Хотя, должен признаться, осознать существование последовательных жизней несколько легче, чем одновременных. Сначала — древний Египет, потом — немного перипетий во времена династии Хань, освоение Дикого Запада...

По пути к ресторану нам попался огромный торговый Центр с целой стеной телевизоров в витрине — мельтешащая путаница форматом четыре на четыре.

— ... но то, что мы узнали, далеко не так просто. Тут Лесли бросила взгляд на витрину и остановилась — так внезапно, словно вспомнила об оставленной в машине сумочке, или сломала каблук.

Секунду назад, умирая от голода, она рысью неслась в направлении ресторана, а тут вдруг — полная неподвижность — смотрит телевизор.

— Все наши жизни одновременно? — переспросила она, блуждая взглядом среди экранов. — Жан-Поль Ле Клерк и его время, жизнь во времена конца света, жизнь во вселенной Машары — всё это одновременно, и мы не знаем, как об этом сказать, даже как это осознать?

— М-м-м... Непросто, — признал я.

— Как насчёт какой-нибудь еды?

Она постучала по стеклу витрины.

— Глянь-ка.

Каждый телевизор в витрине был включён на свой канал. В это время дня почти по всем программам шли старые фильмы.

На одном экране Скарлетт O'Xapa клялась не голодать больше никогда в жизни, рядом Клеопатра строила интриги ради Марка Антония, под нею танцевали Фред и Джинджер — вихрь из цилиндра и кружев, справа от них молнией мести дракона пролетал Брюс Ли, возле него капитан Керк и очаровательная лейтенант Полома обводили вокруг пальца космического бога, слева от них стремительный рыцарь метал магические кристаллы, мигом очищавшие его кухню до блеска.

На других экранах — другие драмы. Целый ряд их выстроился в витрине вдоль тротуара. На каждом экране — бирка распродажи: купи меня!

— Одновременно! — сказал я.

— То есть, прошлое или будущее зависит не от того, какой год, — сказала она, — а от того, на какой канал настроиться, зависит от того, что мы выбрали, что решили посмотреть!


— Бесконечное число каналов, — сказал я, интерпретируя образ витрины, — но ни один телевизор не может показывать больше, чем одну программу, поэтому, каждый убеждён, что есть только один канал! Она указала пальцем куда-то мимо меня:

— Новый телевизор.

В другом углу витрины висел новый настенный телевизор, изготовленный с применением высоких технологий. На его экране Спенсер Трейси решал головоломки Кэтрин Хэпберн, и, в то же время, на пятидюймовой врезке толпа автофургонов рвалась к финишу гонок.

— Ага! — произнёс я. — Если мы достаточно развиты, мы можем настраиваться на более чем одну жизнь!

— А что нужно, чтобы стать такими развитыми? — поинтересовалась она.

— Наверное, дороже стоить? Она рассмеялась:

— Я знала, что какой-то способ есть.

Обнявшись, мы пошли дальше, свернули в своё любимое заведение, нашли свободный столик у стены.

Она раскрыла меню и прижала его к себе:

— Салат из сельдерея!

— Есть вещи, которые не меняются, — сказал я.

Она счастливо кивнула.
За обедом мы говорили и говорили. Торговый центр — центр — это было совпадение, или нас всегда окружают не замечаемые нами подсказки? Несмотря на то, что мы были ужасно голодны, мы, время от времени, напрочь забывали о еде.

— Это — не совпадение, — говорил я. — Всё метафорично, если задуматься.

— Всё?

— Ну, давай попробуем, — сказал я. — После всего, что мы узнали, что бы ты ни назвала... я скажу тебе, чему нас учит названное тобой.

Даже мне самому такое утверждение показалось слишком... смелым.

Она взглянула на морской пейзаж, изображенный на противоположной стене комнаты:

— Океан!

— Океан содержит в себе множество капель воды, — начал говорить я, почти не задумываясь.

Мысль, мгновенно возникшая в моем уме, была ясна и прозрачна, как кристалл.

— Капли кипящие и замёрзшие, яркие и тёмные, парящие в воздухе и выжимаемые многотонным давлением. Капли, которые меняются с каждым мгновением, испаряются и конденсируются.


Но каждая капля едина с океаном. Без него капли не могут существовать. Без капель же невозможен океан. Но каплю в океане уже не назовёшь каплей. Там между каплями нет границ, пока кто-то их не установит!

— Очень хорошо! — сказала она. — Это очень хорошо, Ричи!

Я посмотрел на салфетку под своей тарелкой. На ней была изображена карта Лос-Анджелеса.

— Улицы и дороги, — сказал я. Она закрыла глаза.

— Улицы и дороги соединяют каждое место со всеми остальными местами в мире. Но каждый водитель выбирает сам, куда ехать, — медленно заговорила она.

— Можно отправиться на природу, а можно — в квартал, где собираются отбросы общества, можно — в университет или в бар, можно устремиться вдаль по дороге, ведущей за горизонт, а можно — сновать туда-сюда по привычной колее. А можно вообще припарковать машину и не ехать никуда.

Лесли наблюдала за тем, как идея трансформируется в её уме, рассматривала её со всех сторон, это её забавляло.

— Можно выбрать климат — всё зависит от того, куда поедешь — в Фэрбэнкс или в Мехико, или в Рио. Можно вести машину осторожно, а можно — мчаться сломя голову.

Можно ехать на гоночной машине или в седане, или на грузовике, можно содержать машину в безупречной форме, а можно дать ей развалиться на куски.

Можно путешествовать без карты, тогда каждый поворот будет приносить неожиданности, а можно всё тщательно спланировать и знать в точности — куда и как проехать.

Каждая из выбранных дорог всегда находится на своём месте — и до того, как мы проедем по ней, и после. Любое возможное путешествие всегда существует, и водитель един со всеми. Просто каждое утро мы делаем выбор — куда отправиться сегодня.

— О-о-о! Потрясающе!

— Интересно, мы только сейчас об этом узнали, — сказала она, — или знали всегда, просто никогда не задавались такими вопросами?

Прежде чем я ответил, она предложила мне ещё один тест:

— Арифметика.

Метод работал не во всем, что мы пробовали интерпретировать, но, когда речь шла о каких бы то ни было системах, интересах или призваниях, он оказывался удачным.

Программирование, кинопроизводство, розничная торговля, игра в игры, авиаспорт, садоводство, инженерное дело, искусство, образование, парусный спорт... за каждым призванием крылась метафора, ясно раскрывающая устройство вселенной.

— Лесли, у тебя нет ощущения... Разве мы — те же, что были раньше?

— Не думаю, — ответила она. — Если бы мы вернулись после всего случившегося и остались неизменёнными, мы бы... но ты не это имеешь в виду, да?

— Я имею ввиду по-настоящему, — сказал я, понизив голос. — Ты посмотри на окружающих, на людей в ресторане. Она посмотрела. Она разглядывала их довольно долго.

— Может быть, всё это развеется, но...

— ... но мы знаем здесь всех, — продолжил я.

За соседним столиком сидела женщина-вьетнамка — благодарная добрым, жестоким, злым — всей любимой ею Америке, гордая за своих двух дочерей — лучших учениц в своих классах.

Мы понимали её, мы гордились вместе с ней, гордились тем, что она сделала, превратив надежду своей жизни в реальность.

В другом конце комнаты четверо подростков хохотали, хлопая друг друга по спинам, игнорируя всех, кроме себя, привлекая к себе внимание по причинам, им самим неизвестным.

Эхо тех неловких, болезненных лет наших собственных жизней отдавалось в наших сердцах мгновенным пониманием.

Вот молодой человек — зубрит, готовясь к выпускным экзаменам. Он не замечает ничего, кроме страницы перед ним, водя кончиком карандаша по строчкам.

Он знал, что вряд ли ещё когда-нибудь ему придётся отличать моменты отклонения «я»-луча, но он знал также и то, что путь этот важен, и каждый шаг имеет значение. Мы тоже знали.

Седовласая пара — аккуратно одетые, они тихо беседуют за угловым столиком. Столько всего в этой жизни предстоит вспомнить, такое тёплое чувство — лучшее уже сделано, можно строить планы на будущее, которое никто другой не в состоянии даже представить.


— Какое необычное чувство, — сказал я.

— Да, — подтвердила она. — Это уже когда-то было? В нескольких внетелесных экспериментах я ощущал определённое космическое единство. Но я ещё никогда не чувствовал себя единым с людьми в состоянии полного бодрствования, сидя в ресторане.

— Было, но не такое. Этого, думаю, не было. Обрывки воспоминаний всплывали откуда-то из самой глубины памяти, выхватывая паутину наших связей с каждым из людей, лежащую в основе того, что, как кажется, нас друг от друга отличает.

Жизнь — одна-единственная. Так говорила Пай. Трудно возразить. Тяжело судить, когда сам — в свете прожектора. А когда понял — судить незачем.

Единственная. Не незнакомцы, но дети, знающие души, которыми нам предстоит стать?

Концентрат глубоко скрытых ожиданий, любопытство — то, что соединяет нас друг с другом, безмолвное спокойное удовлетворение своей властью строить жизни, творить приключения, порождать жажду знания.

Единственная. В этом городе они — это тоже мы? Неизвестный и суперзвезда, торговец наркотиками и полисмен, адвокат и террорист, и музыкант в студии?

Мы говорили, и нежность понимания оставалась с нами. Не знание, которое приходит и уходит, но осознание, которое с нами неизменно.

То, что мы видим — это наше собственное сознание, и, когда это понято, — насколько изменяется всё вокруг!

Каждый человек в этом мире — мы отражаем его, мы — живые зеркала друг друга.

— Я думаю, мы не вполне отдаём себе отчёт о всей огромности того, что с нами произошло, — сказала Лесли.

— Как трамвай, который катится по рельсам с миллионами стрелок, — сказал я, — а мы сидим и можем лишь созерцать, как течёт колея. Откуда мы пришли, куда направляемся?

Пока мы беседовали, за окнами стало темно. Мы чувствовали себя влюблёнными, которые вновь повстречались в раю, мы стали теми же, кем были всегда, но увидевшими себя такими, какими мы были раньше.


Мы видели, что могло произойти в тех жизнях, которые нам ещё предстояло узнать.

Наконец, мы покинули ресторан. Обнявшись, мы вышли в ночь, вышли в город.

По улицам носились автомобили — юг-север-восток-запад, мальчишка на скейте выписывал вокруг нас дивные скоростные узоры, молодая парочка приближалась к нам — они шли, крепко обнявшись в безмолвном экстазе, все мы были на своём пути к выбору — выбору этой минуты, этого вечера, этой жизни.
На следующее утро, без четверти девять, мы поднялись по дороге с трёхрядным движением на вершину холма и въехали в парковочный сад, где места для стоянки автомобилей сплошь утопали в цветах.

По одной из множества дорожек, окружённых нарциссами, тюльпанами и гиацинтами, среди которых поблескивали какие-то крохотные серебристые цветочки, сквозь воздух, наполненный тончайшими ароматами, мы прошли в зал заседаний.

Спринт Хилл — вот уж действительно весенний холм!

Войдя в здание, мы оказались в парящем над океаном просторном помещении с множеством окон. Солнечный свет плясал на воде под окнами, отражённые блики узорами ложились на потолок.

Два ряда кресел широкой дугой пересекали комнату, между ними широкий проход. За креслами — небольшое возвышение, на нём — три классные доски цвета зелёного лимона, микрофон на серебристой стойке.

Мы остановились у стола на входе. Там было только две таблички с именами, два конверта с информационными материалами, два блокнота и две ручки — наши.

Мы прибыли последними из пятидесяти или около того человек, совершивших тысячемильные путешествия, чтобы принять участие в этой встрече умов.

Мужчины и женщины стояли между кресел, здоровались. Женщина подошла к средней доске, написала на ней тему и своё имя.

Плотный господин с тронутыми сединой черными волосами подошёл к возвышению.

— Добро пожаловать, — произнёс он в микрофон, перекрывая гомон, наполнявший комнату. — Добро пожаловать в Спринг Хилл. Похоже, все в сборе...


Он подождал, пока мы найдём свои кресла и сядем. Закончив прилаживать нагрудные таблички с именами, мы с Лесли одновременно подняли глаза на говорившего. Комната поплыла перед нашими глазами — таково было потрясение.

Я повернулся к ней в то самое мгновение, когда она повернулась ко мне.

— Ричи! Это... Человек у микрофона подошел к средней доске, взял мел — Все написали названия своих выступлений? Бахи — вы только что прибыли, ваша тема?..

— АТКИН! — выдохнул я.

— Зовите меня Гарри, — сказал он. — У вашей темы есть название?

Ощущение было таким, словно мы вновь оказались где-то там: в узоре, приземлившись в пристройке цеха формовки идей. Может, немного старше, а так — тот же самый человек. А может быть, это — вовсе не Лос-Анджелес, как мы полагали, и мы опять каким-то образом попали не туда...

— Нет, — ответил я, вздрогнув, — Названия нет. И доклада нет.

На мгновение головы окружающих повернулись к нам. Лица незнакомых людей, и всё же... Лесли коснулась моей руки.

— Не может быть! — шепнула она. — Но, какое сходство! Ещё бы. Нас пригласил сюда Гарри Аткин. Под письмом была его подпись, его имя было известно нам ещё до того, как мы выехали из дома. Но он был так похож на Аткина!

— Ещё кто-нибудь? — спросил он. — Помните — максимум пятнадцать минут для первичного выступления. Шесть докладов — пятнадцатиминутный перерыв. Ещё шесть — и перерыв на обед. Есть ещё доклады?

За несколько кресел от нас поднялась женщина.

Аткин кивнул ей:

— Марша?

— Искусственен ли искусственный интеллект? Новое определение человечества.

Человек написал название доклада четкими печатными буквами на средней доске — в самом низу списка из десятка других названий, проговаривая слова: «ЧЕ...ЛО...ВЕ...ЧЕ...СТВА... МАРША...БЭ...НЕР...ДЖИ». Он поднял взгляд:



<< предыдущая страница   следующая страница >>