reforef.ru 1 2 3 4
Входят Арчи и Фрэнк. Фрэнк — бледный, тихий мальчик лет девятнадцати. Он давно примирился с ролью постоянного «зрителя» Арчи, потому что это удобная и разумная форма взаимоотношений, она их обоих устраивает. Он импульсивен, доброжелателен. Очень юн,

и трудно представить, что он когда-нибудь будет взрослым.

Ф е б а. Я хочу знать, что ты имела в виду.
А р ч и. Дорогая, тебе никто не скажет, что имелось в виду. Пора знать такие вещи.
Ф е б а. Помолчи минутку, Арчи, я с Джин разговариваю. Она-то прекрасно знает, что я имею в виду, верно?
А р ч и. В самом деле? Хотел бы я быть на ее месте. (Фрэнку.) Судя по всему, нам надо было остаться.
Ф е б а. Хочешь, я тебе скажу?
Д ж и н. Ну, зачем, Феба!
Ф е б а. Хочешь?
Д ж и н. Просто я отлично вижу, как дядя Билл похлопал тебя по руке, так же он здоровался за ручку с рядовыми на рождество, когда служил в армии. Так демократично, обаятельно и так по-английски.
А р ч и. Ну, Билл — отличный парень. Беда только, что не понимает нашего брата. И главное, не хочет понимать.
Ф е б а (к Джин). Ты его не любишь? Я знаю, ты его не любила.
А р ч и. И теперь не любит. Братцу Биллу этого вовек не понять. Он был бы крайне озадачен. Дай-ка сумку, Фрэнк.
Ф е б а. А тебе и вовсе стыдно его не любить. Ты ему слишком многим обязан.
А р ч и. Вполне весомая причина, чтобы не любить кого угодно, я так считаю.
Ф е б а. Тебе никогда не стать таким, как он.
А р ч и. А ему никогда не стать таким, как я, нашему старине Биллу. Он счастливчик, не прощелыга какой-нибудь. Надо ли напоминать, что у моего брата Билла одна жена, ни одной любовницы и трое очаровательных, одаренных детей. Двое из них получили диплом с отличием в Кембридже, и все трое, как говорят в их кругу, сделали в высшей степени удачные партии.
Ф р э н к. О чем вы все говорите? Привет, Джин, милая. Я думал, у нас будет праздник. (Обнимает ее и целует.)
А р ч и. Чистая правда. Прочел сегодня в «Телеграф». Сначала читал про нашего Мика, но в середине наткнулся...
Д ж и н (горячо). Неужели ты прочел...
А р ч и. Конечно, прочел. Откуда мне еще узнать, кто из членов моей семьи женится, кто умер, а кто родил ребенка. Так вот, я говорил...

Ф р э н к. Перед тем как тебя грубо прервали. (Снова горячо целует Джин.)

А р ч и. Совершенно верно. Юная Соня выходит замуж.
Д ж и н. За кого?
А р ч и. О, это сын какого-то промышленника, капитан Чарли Возвратно-самовзводный-пинком-заряжаемый Гор из «Вязов», Шруксбери, Глостершир. Где же стаканы, черт побери? Старина Билл получил наконец все, что хотел, включая Капитана Чарли Возвратно-самовзводного Гора.
Ф е б а. Арчи, я с Джин разговариваю.
А р ч и. Верно, я так и подумал, когда вошел. Я ситуацию схватываю моментально.
Ф е б а. Конечно, вам легко насмехаться. А я в двенадцать лет бросила школу.
А р ч и. Ах, черт, если она еще раз заведет об этом речь, я залезу на крышу, какой я ни есть пьяный, заберусь на самую верхотуру и завою в голос. Раньше за мной такого не водилось.
Ф е б а. Тогда платили шесть пенсов в неделю.
Ф р э н к. Оставь ее в покое, старый дурень. Встряхнись, мама, у нас праздник.
Ф е б а. Я с Джин разговариваю.
А р ч и. Я вижу. А почему нам всем не поговорить с Джин? Не так уж часто мы ее видим. Фрэнк, поговори с Джин.
Ф р э н к. Папа... (Переживая за Фебу, глазами показывает на нее, но Арчи, настроившийся на веселье, не понимает, что момент для этого неподходящий.)
А р ч и. Выпьем для начала. Если хотите, чтобы я был дипломатичным и вел себя тактично, дайте мне выпить.
Ф е б а. Надо было шесть пенсов в неделю платить за учение, а у матери не всегда хватало.
А р ч и. Мы живем в государстве благоденствия, моя душечка. Никто не нуждается, никто не бедствует, всем всего хватает.
Ф е б а. Я уборщицей в столовую пошла за...
А р ч и. Всем хорошо. Нашему Мику хорошо. Биллу хорошо. Его даже ни разу не засадили в тюрьму поганые арабы. Фрэнку хорошо — он больше не будет маяться в бойлерной, верно, малыш?
Ф р э н к. Хорошо бы вы оба заткнулись.
А р ч и. И Джин хорошо. Она помирится с Грэмом и позабудет про старую дуру Трафальгарскую площадь и премьер-министра, похожего на соседского пса. Прошу, моя милая. (Предлагает стакан Фебе.)

Ф е б а. Ничего ты не понимаешь.

А р ч и. Все знаю, все понимаю. В свои двенадцать лет Феба мыла пол в столовой, где обедали пятьсот ребят, правильно?
Ф е б а. Отстань.
А р ч и. Что, не так? Да вы знаете, хоть один из вас знает, сколько раз я слышал эту историю про пятьсот ребят и пол в столовой?
Ф р э н к. Да помолчи же.
А р ч и. Ладно, сынок, я помолчу. Передай Джин. Похоже, что она уже готова хлопнуть. (Поднимается и передает стакан Джин. Продолжает стоять у стула спереди слева.)
Д ж и н. Я готова.
Ф р э н к. Тебя давно не было. Тут каждый вечер пьянка.
А р ч и. А знаешь почему? Не знаешь? Потому что все мы неудачники и отбросы общества. Пьяницы, маньяки, ненормальные, чокнутые — все до одного. А что, о наших проблемах и не слыхивал никто, мы словно персонажи из пьесы, которой никто не верит. О таких сочиняют анекдоты, настолько мы оторваны от остального мира, от человеческого существования. Но мы и не смешны даже. Только тоску наводим. И все потому, что мы какой-то неведомой породы. Ни к чему не приспособленные. Ни в чем не преуспевшие. Всем на свете помеха, только и делаем, что поднимаем бог знает какой шум, когда за что-нибудь беремся. И еще заставляем других вникать в наши глупые, жалкие, мелкие хлопоты. Вроде этой несчастной, горластой старухи. Только посмотрите на нее. Ну, что в ней общего с такими, как вы? Образованными и интеллектуальными? Она пьяна, и ее оглушенный, неразвитый и нетренированный мозг работает как бешеный, сам по себе, без моей помощи, и она еще заставит нас выслушивать тоскливые и неприятные истории, которые уже сядят у нас в печенке. Она стареет и потому озабочена, сможет ли кто-нибудь содержать ее, когда работать станет не под силу. Она боится кончить свой жизненный путь в гробу на чужом столе где-нибудь в Гейтсхеде или Хартлпуле.
Ф е б а. О чем он говорит?

А р ч и. Сейчас она расскажет, что братец Билл оплатил ваше образование. Именно это хочет она рассказать тебе, Джин. Что стипендии не хватило бы на все причиндалы — на книги, дорогу, одежду. Билл за все заплатил. Всех вас облагодетельствовал. Фрэнк подтвердит. Прости, Феба, я все рассказал за тебя. Старина Арчи всегда успевал обезвредить партнера.

Ф е б а. Ничего она не знает ни про Мика, ни про тебя, ни про меня. Я уверена.
А р ч и. Узнает сама. Все открывается в свое время. (Фрэнку и Джин.) Она устала и постарела. Устала, устала от меня. Ничем не была она одарена в жизни и ничем особым не могла одарить других. Все, что у нее было, — это я, и, видит бог, она устала! Правда, моя старушка? Устала?
Ф е б а (с чувством). Я старалась стать человеком. Изо всех сил старалась. На меня, может, и внимания-то не стоило обращать, но чего я добилась — я добилась сама. Ребенком я была некрасивая. Нет, даже не некрасивая. Не было на свете девчонки страшнее меня. В жизни вы такой не видывали. Но хоть чего-то я добилась. Не зря старалась. Ведь захотел же он меня.
Ф р э н к. Все кричат! Давайте немного потише. Ведь можно. Сейчас поляки сбегутся. Пусть будет скандал. Все равно от него не уйти. Но чтобы тихий скандал!
А р ч и. Все это было давно. Они это прекрасно знают. (Фрэнку.) Может, ты перестанешь вопить, а то я собственного крика не слышу. Спой лучше что-нибудь свое, будь умницей. А где старик?
Д ж и н. На кухне.
А р ч и. Билли! Иди сюда! С кем он там? Неужто привел кого из «Кембриджа»? Правильно, на кухонном столе интереснее. Словно мясо разделываешь. Или ветчину режешь. (К Джин). По Грэму еще не соскучилась?
Ф е б а. Фрэнк, а он правда хочет привести сюда одну из своих баб? Прямо сюда?
А р ч и. Оставь ее, сынок. (Садится слева от дивана, стоящего спереди справа.)
Ф е б а. Думаешь, я не слышу, что дома творится, когда лежу у себя наверху без сна?
А р ч и. Ну конечно, они знают. Прекрасно знают, какая я скотина, мой дружок. И уверен, знают не хуже, чем ты. Почти так же хорошо. Так что не надо тревожиться, крошка. Где же старик? (Фрэнку и Джин.) Только не притворяйтесь, что для вас это новость.

Появляется Билли.

А, вот ты где, осколок прошлого! Не принес ли нам ветчинки?
Б и л л и. Что тут у вас?

А р ч и. Тихо дожидаемся скорой психиатрической.

Б и л л и. Сигареты мне принес?
А р ч и. За исключением Джин. У нее еще есть надежда. Подожди, старый гуляка, еще прочтешь в газете о своей внучке и мистере Грэме таком-то из «Вязов», Шруксбери, Глостершир. Держи. (Бросает Билли сигареты и дает ему стакан.)
Ф е б а (к Билли). Вы там не к торту пристроились?
Б и л л и. Что?
Ф е б а. Ясно, к торту. Признайтесь лучше.
Б и л л и (смущенно). Я есть хотел...
Ф е б а. Это для Мика был торт. Для Мика, а не для вас.
Б и л л и. Прости...
Ф е б а. Я его для Мика купила. К его приезду.
А р ч и. Ничего страшного.
Ф е б а. Что значит «ничего страшного»!
А р ч и. Мик не будет против.
Ф е б а. Зато я против! Я не хочу, чтобы он на кухню ходил. Скажи ему, чтобы не лазил туда. Пусть ничего особенного, пусть не моя кухня, но я против! Зачем вам туда ходить?
Б и л л и. Я поинтересовался...
Ф е б а. Зачем туда ходить? Он не для вас предназначался. И что это вообще такое? Что я, не кормлю вас? Или вы думаете, что за ваши деньги вам все можно? Тогда давайте больше.
А р ч и. Феба, забудь!
Ф е б а. Не хочу! Я никогда ничего не забываю. Не забываю, даже когда ты забываешь.
А р ч и. Другой купим.
Ф е б а. Ах, он другой купит! Какой богач! Такой он имеет успех! Что там крохотный тортик, мы дюжину закажем. Этот торт я купила, он тридцать шиллингов стоил, он для Мика, к его приезду. Я ему хотела сделать приятное, он и так там натерпелся. А эта чертова жадина, эта старая свинья, прорва ненасытная, пошел и ручищами своими влез туда. (Не в силах это перенести она ударяется в слезы.)
Б и л л и (стоит пристыженный и глубоко оскорбленный ее словами, хотя и понимает смутно состояние Фебы. Ставит на стол стакан, кладет сигареты). Прости, Джин. (Идет к своей комнате через всю сцену и выходит.)
Ф е б а. Арчи, а сегодня ты никого пе приведешь?

А р ч и. Судя по всему, он сегодня хватил лишку и ему море по колено. Дай ему бог здоровья. Нет, никто сегодня не придет.

Ф е б а. Арчи, прости. Пожалуйста, прости...
А р ч и. Хотя не могу сказать, что не жалею об этом. Сама понимаешь. Давай, родная, возьми себя в руки. Так уже давно надо было сделать. Взять себя в руки. (Поет.) Возьмем себя мы в руки, в руки, в руки. Возьмем себя мы в руки — и все дела!
Ф р э н к. Верно, ребята, мы британцы!
А р ч и. Все так делают. Предельно просто. Мне неплохо удавалось в свое время. И братец Билл учил тому же. А сейчас нальем и будем счастливы. Может, за Мика выпьем?
Ф р э н к. Да, за Мика! Не хмурь брови, Джин, ты прекрасно знаешь, чего от кого ожидать.
Д ж и н. Ты думаешь?
А р ч и. Не важно. А с какой стати она должна знать, как сказала бы Феба? Мы самую малость перебрали, а это значит, что мы еще дальше отступили от человеческого разумения, чем обычно. (К Фрэнку.) Разве я не прав, котельная твоя душа? Пари держу, в той больнице все пациенты замерзли до смерти — зато он сэкономил министерству здравоохранения тысячи.
Ф р э н к (к Фебе). Ну, лучше сейчас?
Ф е б а. Джин, наверно, не хочет со всеми выпить. А знаете почему?
А р ч и. Почему?
Ф е б а. Потому что он ей, по-моему, не нравится. По-моему, не любит она Мика.
А р ч и. А почему она должна его любить? Но это ее не остановит. И меня тоже. Фрэнк, пойди поговори со стариком и приведи его обратно. (Пересекает сцену к правому просцениуму.) Постараемся хоть раз стать нормальными и притворимся, что мы счастливая, респектабельная, приличная семья. Ради Мика. Мне кажется, ему бы это понравилось. Уверен, он думает, что мы кошмарные люди. Хуже его арабов. Не волнуйся, Джин, тебе еще недолго терпеть, скоро освободишься, как Мик. Мы как раз собрались в его честь. Феба, почему бы тебе не станцевать? (Это предложение вносится все в той же небрежной и одновременно отработанной манере.) Она чудесно танцует, правда, бедная моя крошка? Она еще исторгнет из меня слезу. Посмотрим. Посмотрим. А ну-ка, Фрэнк, запевай свою песню.

Д ж и н. Не пойму даже, что я чувствую и вообще чувствую ли хоть что-нибудь.

А р ч и. Не важно, милочка. У меня такое годами длится. Вы давно уже умерли, миссис Мэрфи, давайте лучше выпьем. Мик-солдатик возвратится под родной кров, надо это вспрыснуть!

Занавес


Седьмой номер

Музыка. Арчи встает — лицо в широкой улыбке, но глаза мертвые. Изредка на мгновение он дает
понять, что сам удивлен, оказавшись на эстраде.

А р ч и. Слушайте! Поверите, я только что видел человека с бананами в ушах! Бананы в ушах! Я подхожу к нему и говорю: «Послушайте, у вас бананы в ушах». А он мне: «Говорите громче, не слышу, у меня бананы в ушах!» Благодарю за это бурное молчание. Вы бы знали, что Джеймс Эгейт сказал обо мне! (Отходит назад.) Но у меня осталась еще одна попытка, леди. Еще одна. Сомневаетесь? Напрасно! Во всяком случае, я не сомневаюсь. Это он сомневается! Я вам про жену не рассказывал? Нет? Моя жена — она не только глупа, не только она глупа, но и холодна. Именно холодна. Может, она и приветлива, но очень уж она холодна, моя жена. Очень. Холодна и глупа. Как дыня. Не хлопайте так громко — здание старое, может развалиться. Так я могу попытаться? Думаю — могу. Вот видите — это я, во плоти. Только я, ничего искусственного. Думаете, я реален? Так вот, ничего подобного. (Спотыкается.) Совершенно не желаю лишать вас удовольствия, которого вы так терпеливо ждете. Да, да, я сейчас буду петь. Спою вам песенку, маленькую песенку собственного сочинения. Я ее не записал еще на пластинку, так что, если понравится, скажите кому надо. Они вас не станут слушать, но вы все равно скажите. Итак, песенка под названием: «Моей девчонке не хватает воздуха, поэтому ее нужно хорошенько продуть». (Поет.)

Я такая же пичужка,
Как любой из вас, друзья.
Не развратник, не пьянчужка,
И проста судьба моя.
Я по всем статьям умерен,
Точно взвешу «да» и «нет».
Потому-то я уверен,
Что соперников мне нет.
Как славно, я нормальный, нормальный, нормальный.
Как славно, я нормальный,

Похож на вас на всех.

Как славно, я нормальный,
Похож на вас на всех,
Достойный и моральный,
И мне неведом грех
Злодейского сомненья
В пути моей страны,
И лишь такие люди
Стране моей нужны.

Бой барабана на соответствующий свет.

(Декламирует.)
Но если за морями
Зашевелится враг,
Мы знаем, что английский
Наш порох не иссяк.

Оркестр играет «Земля надежды и славы».

Хоть кто-то нас хоронит —
Силен британский меч.

Свет прожектора выхватывает за тюлевым занавесом обнаженную фигуру в шлеме Британии,
с бульдогом и трезубцем в руках.

И честь своей отчизны
Сумеем мы сберечь.
Как славно, мы нормальны, нормальны, нормальны.
Как славно, мы нормальны,
Мы цвет родной страны.
Пусть в годы испытания
Узнает нас Британия.
Нормальные, нормальные
Солдаты ей нужны!
(Уходит.)
Восьмой номер

Арчи, Фрэнк, Феба, Джин, Билли.

А р ч и. Она у тебя последние подштанники украдет и продаст на тряпки.
Ф р э н к. Кто?
А р ч и. Миссис Робертс из седьмого дома на Клейпит-лейн всегда так выражалась.
Ф р э н к. Да о ком ты говоришь, махровый реакционер?
А р ч и. О той блондинке из «Кембриджа», что действует на нервы твоему деду. И не называй меня махровым реакционером.
Ф е б а. Миссис Робертс. Я помню, она к нам хорошо относилась.
А р ч и. Может, я и махровый, но никак не реакционер.
Ф р э н к. А вот послушай, для таких любителей сигары, как дедушка. (Танцует.) Ах, моя сигара, сигара, сигара. Концом своей сигары я всех расшевелил! Ах, моя сигара, сигара, сигара...
А р ч и. В моей школе учился один тип, который как-то пробился в лейбористское правительство. О нем всегда говорили, что он левый центрист. Потом он попал в палату лордов, получил пожизненный титул. И верно, зачем левому центристу наследственный?
Ф р э н к. Слушай, что ты несешь?

Б и л л и. Мне приходилось жить на Клейпит-лейн, квартира десять шиллингов в неделю, на всем готовом.

Ф е б а. Фрэнк, я думала, ты споешь.
А р ч и. Когда ты отучишься от штампов, ты сможешь почерпнуть кое-что и у меня.
Ф р э н к. У тебя уже и так много учеников.
А р ч и. Не забывай, я твой отец.
Ф р э н к. Когда же это ты вспомнил?
Ф е б а. Фрэнк, спой, будь хорошим мальчиком!
А р ч и. Ты все на Джин равняешься.
Ф р э н к. Она уж совсем от нас отвыкла. Да, Джин? Как ты? (Обнимает ее.)
Д ж и н. Прекрасно.
Ф р э н к. Правда? А ведь ты забыла, как мы тут живем, сознайся.
Ф е б а. Конечно, не забыла. У нее память не девичья, правда, милая?
Д ж и н. Пожалуй, да.
Ф р э н к (Фебе). Тебе лучше?
Ф е б а. Да, спасибо, дорогой. Подойди ко мне, поцелуй маму.

Фрэнк целует.

Он хороший мальчик, правда? Не раздражается, когда я срываюсь. Все мы иногда срываемся, не я одна.
А р ч и. Кроме Джин...
Д ж и н. Пожалуйста, не делай из меня пришельца с другой планеты.
Ф е б а. Арчи просто шутит, правда, Арчи? Я вчера забыла принять успокоительные пилюли. А вы знаете, что моя мать ни разу в жизни не позвала доктора? Кроме родов, конечно. А употребляла она только успокоительные пилюли, перекись и капли Датского короля.
Д ж и н. Перекись?
Ф р э н к. Она ее пила вместо горького пива.
Ф е б а. Она дожила до девяносто трех лет и не стоила государству ни пенни. (К Билли.) Как самочувствие?
Б и л л и. Спасибо, Феба, хорошо.
Ф е б а (к Арчи). Подлей ему, Арчи, у него почти пусто.
Б и л л и. Как же ее звали?
Ф е б а. Кого?
Б и л л и. Хозяйку нашу на Клейпит-лейн. Она каждое утро подавала на завтрак ветчину, запеченную с сыром. Это тогда было в новинку.
Ф е б а. А мне не нравится. Кстати, вы видели — простите, я перебила, но чтобы не забыть, — вы видели в газете фотографию дочери герцогини Портской?
Ф р э н к. А надо было?
Ф е б а. Я не специально смотрела. Я искала про Мика, и она мне попалась, такая красавица. Ты видел, Арчи?

А р ч и. Еще бы. Ведь ее сосед — капитан Пинком-заряжаемый Гор.

Ф е б а. Правда она неотразима?
А р ч и. На мой взгляд, она смахивает на папину барменшу из «Кембриджа».
Ф р э н к. Малость приодетую.
Ф е б а. Фрэнк!
А р ч и (быстро). Феба очень уважает герцогиню Портскую, правда, Феба? Она в ней находит естественность.
Ф е б а. Может, это глупо, но я всегда ею интересовалась. Еще когда она была совсем юная. Мне кажется, в ней есть какой-то шарм. (Пауза. К Арчи.) Что с ним? (Кивает в сторону Билли.)
А р ч и. По-моему, ничего. Что с тобой?
Б и л л и. Утром обязательно ветчина с сыром.
А р ч и. Вспоминает хозяйку на Клейпит-лейн. Ты знаешь, эта барменша из «Кембриджа» напоминает мне одного типа. (К Джин.) Тебе будет интересно, это из той же оперы, что премьер-министры и собаки, — он был ирландец, делал номер на батуте, и называли его Леди Рози Тут-и-Там. Вообще-то парень он был неплохой. Потом бросил выступать и подался на службу или еще куда. Так вот, этот Рози знал столько ругательств, сколько их не услышишь за весь субботний вечер. Десять минут мог ругаться не закрывая рта и ни разу не повторившись. Одним словом, артист. Так вот, самым грязным словом в английском языке, да и в любом другом, было для него слово «тори». Он его применял буквально ко всему, что хотел обложить покрепче.
Б и л л и. Пари держу, он был ирландец.
А р ч и. Именно это я и сказал. Слушать надо.
Ф е б а. А я думала, Фрэнк споет.
А р ч и. Если ему подавали тарелку плохой картошки, он говорил: «Что за тори приготовил эту гнусную — непечатное — непечатное — вонючую картошку?»
Ф р э н к. Это ты уже рассказывал.
А р ч и. Еще немного, и я тебя вздую.
Ф р э н к. Это я тебя вздую. Хоть бы интересная была история.
А р ч и. Ты сначала научись хорошо рассказывать истории, а потом говори.
Ф р э н к. Для твоих историй надо самому быть с бородой.
А р ч и. Давай-ка спой что-нибудь.
Ф р э н к. Ладно. Я для Джин спою, она меня еще не слышала. Спою дедушкину. Настоящую, британскую...

Б и л л и. Что? Какую?

Ф р э н к. И очень религиозную.
Б и л л и. Что за песню он споет?
Ф р э н к. Пусть каждый в ней найдет что-нибудь для себя. (Поет и танцует.)

Кончив славить королеву,
«Правь, Британия» допев,
Кончив буров крыть последними словами,
Не скупитесь на монету за унылый мой напев —
Ибо долг меня зовет расстаться с вами.
Джентльмен, одетый в хаки, бодро мне подал пример.
Слаб душой он или нищ — не в этом дело.
Для него на все готов я — он британский офицер,
Что на родине он бросил — бросил смело,
Прачки сын иль лорда наследник славы звонкой...
Есть приказ — к нам будет сорок тысяч сабель и штыков.
Каждый тянет лямку для страны...
А кому гулять с девчонкой?
Так платите же, платите,
Шапку по кругу пустите,
Киньте, киньте мне туда медяков.

Б и л л и. Шапку по кругу пустите, киньте, киньте мне туда медяков.
А р ч и. Неплохо для непрофессионала.
Б и л л и. В последний раз я ее пел в пивном зале где-то в Йоркшире. Там к пинте пива давали полную тарелку йоркширского пудинга, ешь не хочу. И все за два пенса.
А р ч и. Да брось ты, папа. Не было такого, с памятью у тебя никуда.
Б и л л и. Я тебе говорю — тарелку йоркширского пудинга...
А р ч и. Что годы-то делают...
Б и л л и. Ешь не хочу.
А р ч и. Ум за разум заходит. Я бы на твоем месте тихо сидел.
Б и л л и. А я и сижу.
А р ч и. Стареешь, сдаешь.
Ф е б а. Арчи, не дразни его.
Б и л л и. Это я-то сдаю? Еще покрепче тебя буду. (Замечает, что все улыбаются.) Здоровьем бог не обидел. Думаете, я ничего не вижу. А ну-ка, налей мне!
Ф р э н к.
Если нет тебя со мною, я такой несчастный.
Если нет тебя со мною, жизнь моя напрасна...
А р ч и. Может, помолчишь минутку? Дай вспомнить. Ага! Так-так. Ах, любимая моя наверху в клозете, любимая моя смотрит на меня.

Ф е б а. Не надо, Арчи. Зачем ты так поешь? (К Джин и Фрэнку.) Он всегда пел эту песню. Она ему больше всех нравилась.

Д ж и н. Спой сама.
Ф е б а. Я? Да я не умею. И слов-то, наверно, не помню.
Ф р э н к. Попробуй, почему не попробовать?
Ф е б а (к Арчи). Может, правда?

Он коротко кивает.

Ну ладно. (Поет.)

Мой любимый наверху на галерке.
Любимый мой смотрит на меня.
Где же он?
Вот где он,
Мне кричат, что он влюблен.
Счастлив, как воробышек
На моем окне.

Д ж и н. Спасибо, Феба. Спасибо.
Ф е б а. Ужасно, наверно.
Б и л л и. Ну, я иду спать.
Ф е б а. Уже?
Б и л л и (идет в свою комнату). Да, я ведь только хотел выпить за здоровье нашего Мика. Лягу, пока не прибежали эти идиоты поляки. Спокойной ночи.

Все желают ему спокойной ночи.

Ф е б а. Пожалуй, и я пойду через минуту. Устала. На работу завтра не пойду. Да и вряд ли они ждут меня завтра.
Д ж и н. Конечно, не ждут.
Ф е б а. Все равно не засну, так волнуюсь. (К Джин.) Я показывала тебе письмо от Клер?
Д ж и н. Кто это — Клер?
А р ч и (Фебе). Милая, я иду спать.
Ф е б а. Сейчас. Я хочу прочитать письмо от Клер. Клер — моя племянница, та, что в Торонто живет. Лучше я сама прочту, у нее почерк трудный. Она дочь моего брата Джона. Они сейчас все там, и Джон тоже. Они ресторан открыли четыре года назад, с пятисот долларов начинали. А это их дочка. (Показывает фотографию.) Сейчас-то у них большой отель в Торонто, собираются открывать другой.
А р ч и (к Джин). Заинтересованность на себя напускать не обязательно. (Фебе.) Что ты ей мозги пудришь насчет Канады?
Ф е б а. Не видишь, ей интересно! Правда ты хочешь послушать?
А р ч и. Лучше пусть Фрэнк еще споет.
Ф е б а. Я просто хочу поговорить с девочкой. Один отель они открыли в Торонто, а другой хотят открыть в Оттаве. Мой брат Джон управляет отелем в Торонто, и они хотят, чтобы мы приехали и Арчи стал управляющим в Оттаве.
А р ч и. Что я в отелях смыслю? Я жил только в меблирашках.

Ф е б а. Стоит мне заикнуться об этом, как он на дыбы.

А р ч и. Ради бога, хватит говорить, что я становлюсь на дыбы, стоит тебе заикнуться. Вот ты сейчас заикнулась — встал я на дыбы?! Просто это дурацкая идея.
Д ж и н. Когда они написали?
Ф е б а. Недели две назад. И еще она пишет, что совсем не обязательно тут же решать, можно и повременить.
Д ж и н. А мальчики?
Ф е б а. Они тоже могут приехать, если захотят. Не знаю, как Мик, но Фрэнк не против, правда, Фрэнк?
Д ж и н. Что скажешь, Фрэнк?
Ф р э н к. Ты только оглянись вокруг. Ну есть хоть одна причина, чтобы оставаться в Европе, да еще в самом ее затхлом углу? И нечего себя обманывать, будто здесь еще можно что-то сделать или испробовать. Никому это не нужно. И ничего у тебя не выйдет. Да и кто ты здесь? Полный нуль. Сама ты никто, денег у тебя нет, и ты к тому же молодая. И так до конца жизни: никем ты не станешь, денег не накопишь, постареешь только. Пока не поздно, подумай о себе, Джинни. Никому другому до тебя не будет дела. Всем на тебя в высшей степени наплевать, потому что никто уже ни во что не верит. Конечно, тебя будут уверять в обратном, будут забирать по паре шиллингов из недельного жалованья и лепить марки в профсоюзном билете. Только не верь им, потому что на этом их забота кончается. Они ведь такие занятые: им бы забиться в середку, они вокруг и не смотрят. (Сорвавшимся голосом, почти нараспев.) Сволочь поганая!

Если нет тебя со мною, я такой несчастный,
Если нет тебя со мною, жизнь моя напрасна.

А р ч и. Шш... поляков разбудишь.
Ф р э н к. Это тебя пора разбудить. «Жизнь твоя напрасна!»
А р ч и. Шел бы ты спать.
Ф р э н к. Тебя и ту рыжую суку из «Кембриджа». Обеих вас. Беззаботною мартышкой я скачу! (Положив руку на плечо Арчи, машет всем на прощание.) Иду спать.
А р ч и. Спокойной ночи, малыш.
Ф р э н к (напевает).
Долог, долог вечный сон,
Не пугает меня он!
(Убегает.)
А р ч и. И потом, в Торонто нет темного пива.

Ф е б а. Вот смотри, что она пишет. Здесь про то, как надо оформляться и платить за переезд, а дальше про работу в Оттаве. Опыт, стаж не имеют значения, мы же свои люди. Вот она пишет: «У нас телевизор с экраном в 21 дюйм, приемник и т. д., а сейчас мы купили «Шевроле» последней модели с автоматической коробкой скоростей и всякими другими фокусами, которыми здесь все увлекаются. Я уверена, что ты и Арчи быстро здесь приживетесь и все у вас наладится». (Аккуратно складывает письмо.) Я думала, тебе будет интересно послушать.

Д ж и н. Конечно, спасибо.
Ф е б а (после паузы). Ты еще посидишь, Арчи?
А р ч и. Сейчас иду.
Ф е б а. Все, наверно, устали. Я как за иголках сидела весь вечер. (К Джин.) Спокойной ночи, девочка. Не сердись на меня, я глупо себя вела.
Д ж и н. Да что ты. Спокойной ночи. Я тебя не разбужу.
Ф е б а. Спокойной ночи, Арчи.
А р ч и. Я еще зайду попрощаться.
Ф е б а. Спасибо, милый. Мы придумаем, где его уложить?
А р ч и. Мика? Да, мы ему постелим здесь, со мной.
Ф е б а. Он, наверно, будет совсем без сил, бедный мальчик. Ну что ж, теперь уже скоро. (Уходит.)
А р ч и. Я ездил в Канаду во время войны.
Д ж и н. Я помню.
А р ч и. Нигде не мог достать темного пива, даже в Торонто. А они там клялись, что у них все как в Англии. (Пауза.) Не нашел я там никакой Англии. Как же ты все-таки пошла на Трафальгарскую площадь? Неужели тебя это все волнует?
Д ж и н. Тогда мне так казалось.
А р ч и. Как у меня с темным пивом и женщинами. Я тебе рассказывал о своей встрече с монахинями? Они только раз на меня взглянули — лица бледные, нездоровые, маленькие глазки, — только взглянули, и обе не сговариваясь перекрестились. В жизни своей я не был так польщен. Выпьем еще по маленькой?
Д ж и н. Конечно.
А р ч и. У вас тут с Фебой что-то вышло.
Д ж и н. Ничего особенного. Она вдруг почувствовала ко мне неприязнь.
А р ч и. Твоя мать меня застала в постели с Фебой. (Пауза.)
Д ж и н. Я не знала.
А р ч и. Не знаю, чего я ожидал, только мне казалось, ты отреагируешь не так односложно.
Д ж и н. Может, ты ожидал, что я стану митинговать, как на Трафальгарской площади?
А р ч и. Почему-то все мои дети считают меня развратником. А дело все в том, что я никогда не таился.
Д ж и н. Пойдем лучше спать.

А р ч и. Нет, посидим еще. Мы, кажется, оба в настроении. Ты только родилась, и твоя мать застала нас со старушкой Фебой. Бедняжка Феба, хоть бы она удовольствие получала. А твоя мать как вышла, так больше и не вернулась. Она была, что называется, человек с принципами. Знала, как себя надо вести, и на попятный никогда не шла. Так она меня и не простила.
Д ж и н. Ты не любил ее...

Арчи пьян, он распевает и разыгрывает свои тирады, как это выходит только у пьяных, почти
отстраненно и тщательно, словно дирижер, управляющий силой звука.

А р ч и. Нет, любил. Любовь всякая бывает. Откуда я знаю? Она потом скоро умерла. Твоя мать все очень глубоко переживала. Гораздо глубже, чем я. Может, мы бы еще разобрались друг с другом. Я тебе никогда не рассказывал, какое у меня было потрясающее событие в жизни? Я тогда был в Канаде и несколько раз ухитрился проскочить через границу к своим знакомым в Штаты. И вот как-то раз услышал одну негритянку в баре. Ты уже, конечно, приготовилась улыбнуться своей всепонимающей английской улыбкой, потому что тебе наверняка не доводилось сидеть где-нибудь в баре среди абсолютно чужих людей за тысячу миль от своих. Но если у человечества осталось хоть немного надежды и силы, то я это видел на морде той черной толстухи, когда она завыла про Иисуса или еще про что-то в том же духе. И такая она была бедная, одинокая и несчастная, как никто на белом свете. Ну, разве еще я в тот момент. Мне такая музыка никогда особенно не нравилась, но нужно было видеть, как эта старая черная шлюха все свое сердце открывает в песне, и что-то такое происходило в душе, от чего было уже неважно, плюешь ты на людей, даже презираешь их: если может человек выпрямиться и произвести такой чистый, натуральный звук, то, значит, с ним самим все в порядке. Я с тех пор ничего подобного не слышал. Здесь-то и подавно. Так, жалкий отголосок иногда. А вот он слышал. Билли. Он слышал, как они поют, старый бродяга. Давно, конечно. Теперь такого не услышишь нигде. Да и вряд ли такое может повториться. Сейчас и чувствовать-то так разучились. Если бы только сподобил меня господь так же чувствовать, как эта старая черная сука с жирными щеками, и так же петь. Если бы у меня хоть раз так получилось, ничего бы мне было не надо. Никакого вашего бескорыстного служения делу, и этой созидательной мороки, и ваших митингов на Трафальгарской площади! Если бы я мог стать этой старой каргой! Выпрямиться, грудями громадными мотнуть вверх-вниз, вскинуть голову и заорать неслыханную красоту. Клянусь богом, я бы все за это отдал. Только куда мне! Мне теперь на все наплевать, даже на баб и темное пиво. А вот ты — смогла бы?

Д ж и н. Не знаю. Правда не знаю. Наверно, я чувствовала бы то же, что и ты.
А р ч и. Конечно. Но у тебя что-нибудь получилось бы. Ты и умнее и действительно что-то способна чувствовать, несмотря на все эти трафальгарские штучки. Не зря вас называют чувствительными: ты своих чувств прятать не умеешь. Покуда все вокруг сидят сложа руки, ты своими размахиваешь, как Петрушка, и, конечно, страдаешь за это. Но тебе еще придется руки спрятать, как всем прочим. Ты, наверно, думаешь, я просто старый болтун из мюзик-холла и мне, как старине Билли, пора наконец узнать правду: что нынче не в моде портмоне и лакированные туфли. Понимаешь, когда выходишь на эстраду, то воображаешь, что любишь всех, кто пришел на тебя посмотреть, а на самом деле — ничего подобного. Ты их не любишь, и никакая неслыханная красота из глотки не лезет. Поработав, можно приобрести хорошую технику. Можно улыбаться, черт побери, — улыбаться и выглядеть самым развеселым и разлюбезным парнем на свете, а разобраться — ты такой же мертвый и выпотрошенный, как все, и так же сложил лапки. Вот лицо, оно может расцвести теплотой и участием. Изо рта польются песни и самые кошмарные, совсем не смешные истории, но это мертвое царство ты не расшевелишь. Все будет напрасно, ты загляни в мои глаза. Они же мертвые. Я такой же мертвец, как это вялое стадо вокруг. Никакой разницы — ни я ничего не чувствую, ни они. Сплошные мертвецы. Ты мне лучше вот что скажи. Скажи мне такую вещь. Как бы ты отнеслась, если бы мужчина моего возраста женился на девушке, ну, скажем, твоего возраста? Не ужасайся. Я же предупредил — я совершенно бесчувственный.
Д ж и н. Как ты можешь! Как ты можешь такое сделать!
А р ч и. Ты слишком давно не навещала старика отца. Впрочем, мы всегда редко виделись. Ладно, забудь.
Д ж и н. Ты шутишь! Как можно так поступить с Фебой, только не развод.

А р ч и. Дети! (Смеется.) Дети! Что дети, что этот идиотский мюзик-холл — одно и то же. Ладно, не беспокойся за своего папашу, он еще занят судьбой нашего Мика. Так мне кажется, во всяком случае. Я же сказал, меня уже ничего не трогает. Как заявил один тип: «Я платил — развлекай меня». Пусть кто угодно вылезает и выступает, пожалуйста, мне плевать. Старик Арчи с глазами мертвеца давно умыл руки и вообще все чувства растерял по дороге. Вы бы, разумеется, не подумали, глядя на меня, что я был сексуален? Так вот, все не так, леди. Все не так и не то. Я из таких. Барменша в «Кембридже». Та самая, что так огорчила беднягу Билли. Я ведь спал с ней! А он и не знает...


Входит Феба.

Ф е б а. Мне показалось, у вас кто-то есть. Снизу позвонили. Там полицейский тебя спрашивает, Арчи.
А р ч и. Это налоговый инспектор. Налоговый инспектор. Скажи, я его жду. Я его жду уже двадцать лет.
Ф е б а (к Джин). Мне показалось, здесь кто-то был. Как ты думаешь, зачем он пришел?
А р ч и. Здесь только я и дочь моя. Я и дочь моя — от первой возлюбленной. Почему ты не едешь в Лондон? Скажи, а ты счастлива, что ты нормальна? Сам я не пропускал ни дня, верно, Феба? Ни единого дня. Мне всегда нужно было взбодриться под вечер, да и с утра иногда. Словно ветчинки перехватить. У всех одна проблема. Если только ты не Мик и у тебя вообще нет проблем. Впрочем, у него была проблема, но теперь он уже в дороге. Вот это мальчик без проблем. А я ни дня не пропускаю и даже успеваю дважды. Бедняжка Феба, что ты испугалась, не надо. Или они это делают, и им не нравится. Или они этого не делают, и им опять не нравится. Не пугайся, дорогая. Арчи снова пьян. Там налоговый инспектор, ничего страшного.
Ф е б а. Фрэнк туда спустился...
Ф р э н к (входит). Сволочи! Подлые сволочи! Они его убили! Убили Мика! Гнусные твари, — застрелили его! Мерзавцы!
А р ч и (медленно поет в ритме блюза). О, господь, мне все равно, где меня зароют, все равно мне, все равно, где меня зароют, главное — моя душа к богу отойдет!

3анавес

Конец второго действия


Интермедия

Девятый номер

Блюз. Прожектор направлен на Фрэнка, он сидит за фортепиано.

Ф р э н к.
Привезите его тело и заройте в Англии,
Привезите его тело и заройте здесь.
Привезите его тело в самолете.
Только не надо слов.
Из-за тех дорожек в Итоне
Оказались мы побитыми.
Но не станем горевать,
Всем Британия нам мать.
Так привезите его тело и заройте здесь.
Привезите его тело в самолете...
Только не надо слов.

Свет гаснет.


Десятый номер

Билли, Феба, Джин, Фрэнк, Арчи.

Билли и Феба — в черном. У остальных траурные повязки на рукавах.

Д ж и н. Вот и все. (Берет в руки газеты.) Может кто-нибудь объяснить мне, какой был в этом смысл? (Пауза.)
А р ч и. У моей тетки была любимая фраза: «Что ж, ему устроили хорошие проводы». Не упускала случая сказать ее. (К Билли.) Помнишь?
Б и л л и. Бедняжка Рози.
А р ч и. Меня всегда разбирало любопытство, что произойдет, если она забудет свой припев.
Б и л л и. Мы со старушкой Рози часто куда-нибудь выходили. Любили походить. Пока семьями не обзавелись.
Д ж и н. И у сегодняшнего зрелища есть свои любители. Как ты, Феба?
Ф е б а. Ничего, дорогая, немного устала.
Б и л л и. Какой тогда был Лондон. Самое веселое место на земле. Так любили посмеяться, что всякому выходу были рады. Лучшая публика в мире. (Идет налево, к центру. Берет кресло, садится.)
А р ч и. Я как-то выступал в маленькой деревушке, в Донегале. В ирландском турне. (К Билли.) Ты помнишь, наверно. Когда мы приехали туда утром, ко мне подошел человек и сказал: «Мы здесь на драме собаку съели. В драме разбираемся как никто. Наши театральные критики ничего не упустят, ничего!» Оказалось, он местный кузнец. Он еще сказал: «Если здесь публика вас примет, значит, вас примет любая публика в мире». И в общем был прав. Кажется, я в тот вечер провалился.
Б и л л и. Бывает, рассядутся и пялят на тебя глаза. Сидят как истуканы. Но Лондон — другое дело. Ах, старушка Рози замечательная была женщина. Даже хорошо, что ее нет сейчас с нами.
Д ж и н (потрясая охапкой газет). Как бороться со всем этим?
Ф р э н к. Никак.
Д ж и н. Почему, интересно, никто не поместил фотографию, как ты крутился у своих бойлеров?
А р ч и. Вряд ли Мик принял бы это всерьез.
Ф р э н к. Всем уже все надоело.
Д ж и н. Еще как надоело. Всем все надоело, все ко всему готовы, могут только бессмысленно ждать, что новенького преподнесут.
А р ч и. Господи, не принимай все так близко к сердцу.

Д ж и н. Тебя же ничто не трогает.

А р ч и. И слава богу.
Д ж и н. Фрэнк зато совсем другой, хочу надеяться. Ты только не бойся, Фрэнк. Не опасайся принимать все близко к сердцу, вроде моего талантливого жениха. От этого не умирают. Может иногда показаться, но на самом деле не умирают.
А р ч и. Старина Мик был в этом смысле вроде Грэма. Он, казалось, твердо знает, чего хочет и куда целит.
Д ж и н. А вот знал ли сейчас, интересно...
А р ч и. Помню, у него был роман с одной девицей по имени Сильвия. Ему тогда было всего шестнадцать.
Д ж и н. Что с тобой, Арчи?
Ф р э н к. Оставь его в покое!
А р ч и. Действительно, оставь старика отца в покое!
Д ж и н. Да ты и так всю жизнь в покое!
А р ч и. Знаешь что, я ведь всю жизнь за чем-то гонялся. Гонялся за темным пивом, которое можно пить весь вечер и не бегать с места каждые десять минут, и не блевать потом, и за все удовольствие четыре пенса. Если мне гарантируют темное пиво, я за такого человека обязательно проголосую. Непременно. А вообще-то мне всегда было легче управиться с бабой, чем сделать политическое заявление.
Д ж и н. Знаешь, Арчи, а ведь ты сволочь.
Ф е б а. Джин...
Д ж и н. Самая настоящая...
А р ч и. Потому что мне на все наплевать, кроме темного пива? Видишь ли, детка, со временем ты поймешь, что человеку вообще-то ничего не нужно, кроме исполнения какой-нибудь гнусненькой прихоти. Для меня такая гнусненькая прихоть — темное пиво. Зачем же так на людей кидаться?
Д ж и н. Не могу иначе.
А р ч и. Ты что же, держишь себя за слабительное?
Д ж и н. Так мне легче.
А р ч и. Должен признаться, я никогда не верил разговорам о душевной чистоте. Я, кажется, здесь бутылку пива оставлял?
Ф е б а. По-моему, нет, дорогой.
А р ч и. Смотри, Джин, не остережешься — на тебя живо ярлык навесят. И тогда ты — никто. Никто, как все мы.
Ф е б а. Фрэнк тебе принесет. Там еще осталось в кухне. Тебе не трудно, Фрэнк?

Ф р э н к. Конечно. (Поднимается, идет влево от кресла.)

Д ж и н. Нельзя же заниматься все время тем, чтобы вещи прибивать к полу, а самим скакать в окно.
А р ч и. Почему — нельзя?
Д ж и н. Ты такой же, как все, только еще хуже — думаешь, от всего можно отгородиться простым безразличием. (Потрясает газетами.) Думаешь, ты неуязвим, если решил на все наплевать, и что можно материться всю жизнь и надеяться — авось что-нибудь перепадет.
Ф р э н к. Оставь его в покое, он не меньше тебя расстроен. Помолчи.
Д ж и н. Сейчас я расскажу историю Арчи Райса. Внимание. Действующие лица сначала?
А р ч и. И все равно священник мне не понравился. До омерзения. Когда все вышли, он уже на ногах не держался. Ты заметила?
Д ж и н. Не надо этих детских фокусов. Не пройдет.
А р ч и. Давай, давай, оскорбляй меня. Я привык. Я уже давно открыл один секрет. Люди, как правило, не знают, когда именно их оскорбляют. И довольно много людей хорошо наживается на этом. А я ведь — сама знаешь, какой тупица. Самый обыкновенный.
Д ж и н. Только не надо смирение изображать...
А р ч и. А я и есть такой! Само смирение. Оно во мне перекатывается, как горошина в погремушке. У тебя и того нет.
Д ж и н. Не много, однако.
Ф р э н к. Что это она?
А р ч и. Не спрашивай, сынок. Не спрашивай. Я в жизни ни на один вопрос не ответил.
Д ж и н. Куда тебе. До того ли, когда можно просто презирать всю эту безликую толпу, уставившуюся на тебя из темноты. А ты такой перед ними шикарный. (Фрэнку.) Я бы хотела сказать тебе всю правду о твоем отце.
Ф р э н к. Слушай, Джин. Мика похоронили. Он в земле, и не надо больше ничего говорить, и ссориться не надо.
Д ж и н. Так что, устроить две минуты молчания? А папочка твой не только самый великодушный, понимающий и чуткий, но ему еще и наплевать на всех на свете. Два гроша ему цена в базарный день.
А р ч и. Что ж, оценка произведена точно.

Д ж и н. И нечего так на меня смотреть. Не ты один брата потерял. Но почему, почему мы все спокойно сидим и всё принимаем, почему мальчики умирают или стоят у бойлеров, почему мы на все согласны, чего мы от этого ждем, на что это все нужно? Неужели действительно ради того, чтобы рука в перчатке помахала нам из кареты с королевским гербом?

Ф е б а. Я, пожалуй, пойду прилягу. (К Джин.) Он всегда ко мне очень хорошо относился.
Ф р э н к. Принести тебе лекарство?
Д ж и н. Никто никого не слышит.
Ф е б а. Спасибо, милый. Если тебе не трудно. (К Джин, просто.) Всегда был со мной такой ласковый. Что бы ни случилось. Всегда. (Уходит.)
Ф р э н к. Сейчас тебе пиво принесу.
Б и л л и. У меня всегда в буфете стоял поднос с напитками. Где же ключ?
Д ж и н (к Арчи). Нельзя с ней так поступать. Я не позволю.
Б и л л и. Ага, вот он.
А р ч и. Он хочет знать, возобновил ли я контракт. Все в порядке — у меня еще три месяца.
Б и л л и. А? (К Джин.) Вот.
Д ж и н. Что?
Б и л л и. Что такое, тебе уши прочистить, что ли?
Ф р э н к. Хочешь пива, дедушка?
Б и л л и. Никто не слушает, когда к ним обращаются!
Ф р э н к. Я говорю, пива хочешь?
Б и л л и. Прямо беда. Каждый только и думает, чтобы огрызнуться или еще чего себе позволить. Вместо того чтобы слушать и делать как велят. Нет, лучше пойду спать. Завтра вставать рано. (Арчи.) Когда, ты сказал?
А р ч и. Около девяти.
Ф р э н к. Куда это вы собрались?
Б и л л и. Нам с твоим отцом предстоит завтра одно дело. Смешно, как вся эта публика шляпы сняла перед нашим Миком сегодня.
Ф р э н к. У большинства, впрочем, вообще шляп не было.
Б и л л и. Когда я был молод, то каждый — а тогда все мужчины носили шляпу, хоть лорд, хоть кучер, — каждый мужчина обнажал голову, когда приближался к Кенотафу. [Кенотаф — памятник жертвам первой мировой войны (1914—1918)] Даже в автобусе. А сейчас, я видел, проходят себе, даже не взглянут. И если оттуда убрать флаги, то наверняка садились бы рядом и жевали бутерброды.
А р ч и. Я все думаю о нашем Мике и Сильвии. Прелестная и симпатичная была девчушка. Интересно, что с ней сейчас. Прочла она о нем в газетах? Национальный герой, убит на поле брани. Вряд ли она его совсем забыла.
Ф р э н к. Наверно. Можно, я себе налью?

А р ч и. Пожалуйста. Помню, в свое время я из-за нее поволновался. Я никак ничего не мог вытянуть из Мика, а у меня было подозрение, что она еще подросток. И немного тревожился. Я пытался с ним про это заговорить, но он всегда считал, что я малость придурковат, вот ведь как. Я, впрочем, не обижался. Мне даже нравилось. (К Джин.) Он вообще меня всерьез не принимал. Я мекал и бекал и наконец ляпнул: «Послушай, сынок, ты, вероятно, и сам уже знаешь, что хорошо бы поосторожней». Он только осклабился, как щелкунчик, а я почувствовал себя доморощенным попом. И добавил только: «А ты, собственно, знаешь, когда по закону наступает половая зрелость?» Он все сидел со своей кошмарной ухмылкой от уха до уха и сказал: «В шестнадцать».

Д ж и н. Куда ты завтра тащишь Билли?
А р ч и. Придется возвратиться в Брайтон, наняться в уборщики пляжа.
Ф р э н к (к Джин). У тебя есть при себе аспирин? Я ничего не нашел.
А р ч и. Эдлинс — так, кажется. Дальше за Брайтоном.
Д ж и н (передавая Фрэнку таблетки). Ты не знаешь, что он надумал?
А р ч и. Там можно премило накачаться местным сидром за какие-то гроши.
Ф р э н к. Да оставь их в покое.
А р ч и. Давненько не пробовал. Сколько он тогда стоил?
Д ж и н. Он хочет с ней развестись. Хочет бросить Фебу. Я ее видела, эту девку, на которой он собрался жениться. Уже совсем спятил. Окончательно. А с ней что будет? (Кивает в сторону спальни.)
Ф р э н к. То же, что и со всеми. Послушай, Джин, милая, сердце мое золотое, ты ведь никого не переделаешь...
Д ж и н. Ты хоть видел ее? Я их вчера застала вместе. В «Роклиффе». Очень хорошо разглядела. Профессиональная девственница.
А р ч и. Интересно, какой там нынче сидр. (К Билли.) Сколько, говоришь, он стоил?
Ф р э н к. Отнесу ей таблетку.
Б и л л и. Что?
А р ч и. Сидр, говорю, старый бродяга.
Б и л л и. Откуда мне, интересно, знать? Разве я пил такое пойло?
А р ч и. Да, кисловат, пожалуй.
Б и л л и. Пенни, что-нибудь так. Пенни за пинту.
А р ч и. А сейчас, небось, целый шиллинг. (Короткая пауза.) За эти деньги и пива можно выпить.
Д ж и н (к Арчи). Она красивая, испорченная, тщеславная и глупая к тому же. И родители у нее, наверно, глупые. Только глупцы могли произвести на свет мисс «Ничтожество — 1957».
А р ч и. Все равно.
Д ж и н. Сколько ей?
А р ч и. Двадцать.
Д ж и н. Двадцать. Наверно, они настолько глупы, что даже позволят ей выйти за тебя?
А р ч и. Знаешь, мне только однажды повезло встретить страстную женщину. Страстную по моим понятиям. Она была замужем и счастлива. Ее звали Айви.
Д ж и н. Полагаю, и денег они тебе ссудят?
А р ч и. Была такая мысль.

Д ж и н. Ты значит, позволишь ей продеть кольцо в нос и будешь себя уверять, что это не больно, потому что тебе наплевать на всех и вся. Думаешь, на тебе свет клином сошелся? А что с Фебой?

А р ч и. Айви Вильямс ее звали. Миссис Айви Вильямс. Миссис Айви Вильямс.
Б и л л и. Ну что ж, пойду. К кому мы идем — к Рубенсу?
А р ч и. К Клейну.
Б и л л и. Чарли Клейн. Старина Чарли Клейн. Я был в его самой первой антрепризе, ты знаешь?
А р ч и. Двенадцать тридцать.
Б и л л и. Он был еще моложе Джинни. Я его рекомендовал в Национальный спортивный клуб. Собственно, я его и вывел в люди.
А р ч и. Прижимистый, негодяй.
Б и л л и. Ну, Чарли парень что надо. Это ведь я его заставил связаться с Эдди Драммером. Хороший артист Эдди. Тысячу в неделю зарабатывал, и так двадцать пять лет — ни больше ни меньше. Хороший малый. Попал как-то в середину. Не из наших, настоящих ветеранов, и не из этих, нынешних, пятиминутных звезд с микрофоном. Они ведь сейчас ничего из себя не представляют. А у него был свой стиль, у Эдди, и хоть бы намек на какую вольность, что бы он ни делал. У нас у каждого был свой стиль, свои песни — и вообще все было очень по-английски. И говорили мы все по-английски. Не то что нынче. Знали точно, что положено, что нет. Высмеивали, конечно, порядки, но чтобы всерьез замахнуться — никогда. Настоящий профессионал — это вам не шутка, он с одним задником за спиной займет публику на полчаса. И притом он самый обыкновенный человек, как все остальные, даже еще обыкновенней, если уж на то пошло. Да, а Эдди все выступает. Все выступает. (К Джин.) Я ему всегда говорил, и все говорили: «Эдди, не забывай о тех, кого встретил по дороге в гору, они еще попадутся тебе, когда начнешь с горы спускаться». Старина Эдди. Вот он, пожалуй, действительно великий. И последний. Да, пожалуй, последний. (Уходит.)
Д ж и н. Что ты задумал, что ты хочешь с ним сделать? Неужели опять выпустить на сцену?
А р ч и. У Рубенса и Клейна, завтра в двенадцать тридцать...
Д ж и н. Ты ведь в гроб старика сведешь, только бы спасти свою никому не нужную, не первой свежести программу...

А р ч и. Спасение никому не нужной, не первой свежести программы здесь ни при чем. А вот спасти твоего никому не нужного и не первой свежести папашу от тюрьмы было бы неплохо. Публика совсем не обязательно придет смотреть Арчи, зато Билли Райса она еще может помнить. Так что попытаться стоит.

Д ж и н. И тут ты все решил развалить? У него одного осталось еще достоинство и уважение к себе, он единственный имеет хоть что-то, а ты его решил убить, отправляешь к этим Рубенсу и Клейну, чтобы эти господа в двенадцать тридцать подписали ему смертный приговор. Куда ты ввязываешься, чем ты его пронял?
А р ч и. Он считает, что обязан мне помочь.
Д ж и н. Обязан помочь! Обязан! Билли ни тебе, ни кому другому ничем не обязан.
А р ч и. Видишь ли, пока ты мне рацеи читала насчет моральной чистоты, Билли сделал одну штуку. Он пошел к родителям той девушки, ну, той профессиональной девственницы из «Роклиффа». Пошел и рассказал им, что я женат и что у меня взрослые дети. Полагаю, внебрачными отпрысками ему уже не пришлось их пугать.
Д ж и н. Так он одним махом прикончил эту историю?
А р ч и. Именно так. Я ведь им не сказал ни о Фебе, ни о вас.
Д ж и н. Было бы странно, если бы сказал.
А р ч и. Так что, Джинни, ты не ошиблась, душечка. Уж насчет Фебы — точно. Не видать бедняге Арчи тихой пристани.
Одиннадцатый номер

А р ч и. Леди и джентльмены, Билли Райс не выступит сегодня. Билли Райс не выступит больше никогда. Мне бы очень хотелось спеть песенку в его честь и вместо него. Отходную. Но, увы, я не в силах. Никто не в силах. Из нас, во всяком случае. (Уходит.)

Тюлевый занавес. Траурная процессия: Арчи, Феба, Джин, Фрэнк, Грэм и брат Билл. Они собираются вокруг гроба,
в центре сцены. Он покрыт английским флагом. На крышке — шляпа Билли, трость, перчатки. Доносятся
отрывки старых песенок, отдельные мелодии, треньканье банджо. После короткого затемнения начинается...


Двенадцатый номер



<< предыдущая страница   следующая страница >>