reforef.ru 1 2 3 4
Музыка затихает. Задник поднимается, открывая Билли, Джин и Фебу. Фебе под пятьдесят, у нее светлые, когда-то очень красивые волосы, и до сих пор она уделяет им много внимания. Лицо слегка подмазано, хотя не очень умело. Всегда возбуждена, собеседника не слушает, как и большинство обитателей этого дома. Если же и приходится кого-то выслушивать, то она быстро отвлекается или мрачнеет, томится на краешке стула, накручивая волосы на палец. В данный момент она раскраснелась, как ребенок в состоянии

крайнего возбуждения.

Ф е б а. Он так рад будет увидеть тебя. (К Билли.) Правда? Но почему ты не предупредила? Я бы что-нибудь приготовила. Ты совсем ничего не хочешь? У меня есть немного ветчины, утром купила. Может, попробуешь?
Д ж и н. Спасибо, не надо. Я же сказала, что приехала внезапно, экспромтом.
Ф е б а. И хорошо, что приехала. Но ты ведь писала, что куда-то собираешься на выходные. Что-нибудь случилось?
Д ж и н. Просто передумала.
Ф е б а. Все равно, чудесно, что ты здесь. Правда, папа? Ему приятно. Ему тут и поговорить-то не с кем. Верно? Я говорю, вам здесь и поговорить-то не с кем. Почти все время один. Но я тут ни при чем. Он сам не хочет ходить со мной в кино. Но ведь надо же где-то бывать, я ему говорю. Это же с ума сойти можно, все время сидеть взаперти. Иногда любит послушать пьесу по радио. Хорошая пьеса — это приятно. Но я не могу на одном месте долго сидеть, лучше в кино сходить.
Б и л л и. Я в полном порядке.
Ф е б а. Там, конечно, тоже сидишь, но это совсем другое дело, верно? Может, откроем? (Указывает на бутылку на столе.) Зачем сама джин купила? Противная девчонка.
Б и л л и. Разумнее, разумнее надо деньги тратить.
Ф е б а. Ничего, зато от чистого сердца, это главное. Дай мне пару стаканов. Ты ведь выпьешь со мной? Я одна пить не люблю.
Д ж и н. Ладно, только чуть-чуть.
Ф е б а. Ой, простите, папа, а вы не хотите?
Б и л л и. Нет, спасибо.
Ф е б а. Да, так о чем я? Жалость какая: я бы и раньше пришла, да вот осталась еще раз начало посмотреть.
Б и л л и. Охота пуще неволи.
Д ж и н. А что за картина?
Ф е б а. Картина? Ничего особенного. Но там этот приятный парень... как его? Он еще поет иногда, глаза у него глубоко посажены, темные такие. Ты знаешь.
Д ж и н. Американец, англичанин?
Ф е б а. Не помню, право. Американец, наверно.
Д ж и н. А как фильм называется?

Ф е б а (смеется). Спроси что-нибудь попроще! Ты же знаешь, какая у меня дырявая память. Твое здоровье! (Пьет.) Отличный джин! Такое дерьмо сейчас продают, будто одеколон пьешь. Ты бы послушала, как он насчет пива высказывается. А вообще, я тебе скажу, в кино сейчас одна чепуха. Не помню уже, когда хорошую картину видела. Или поют, или оркестры. Да еще вестерны. Их он еще выносит. А я не могу, когда стрельба начинается. У меня от нее голова болит. Но я ведь такая, — если нет ничего другого, то все равно пойду, а что делать? Хоть в наш клоповник за углом. Покупаю себе конфет на шестипенсовик и высиживаю два часа, что бы там ни крутили. Говорят, они закрывать хотят свое заведение. Везде дела плохо идут. Я и Арчи так сказала. Он все нервничает, ничего у него не ладится. Ну а что делать, такая жизнь, у людей денег нет, откуда им взять? Я сейчас в универмаге работаю, я не говорила? Сижу за электрической кассой. Ничего. Девушки больно просты, а так — ничего. Как приятно тебя видеть. Арчи будет доволен. Она что-то похудела. Лицом как будто, вы как думаете? Не находите, она вроде похудела?

Б и л л и. Что-то не вижу.
Ф е б а. Ест, наверно, плохо. Девушки сейчас знаете какие? Только о фигуре думают. Так, значит, ты никуда не уехала на выходные?
Д ж и н. Нет.
Ф е б а. А как Грэм, здоров?
Д ж и н. Да, здоров.
Ф е б а. Ничего там у вас не произошло?
Б и л л и. Ну что ты лезешь в чужие дела? Сама скажет, если захочет.
Ф е б а. Ладно, знаю. Ты скажешь, если что случится, правда?
Д ж и н. Мы немного поругались. Ничего особенного.
Ф е б а. В конце концов, хоть она мне и не родная, разве не я ее растила? Она дочь моего Арчи. Неужто мне безразлично, что с ней будет? Дорогая, не придавай значения. Все у вас скоро уладится. Мужчины такие смешные. Разве можно их всерьез принимать.
Д ж и н (улыбаясь). Постараюсь.
Ф е б а. Вот и правильно. Выпей-ка еще. Тебе станет лучше. Так из-за чего вы повздорили? Небось, чепуха какая-нибудь. Помолвку-то вы не порвете?
Д ж и н. Не знаю. Может, и порвем.
Ф е б а. Вот это жалко.
Д ж и н. Я ходила на митинг на Трафальгарской площади в прошлое воскресенье.
Б и л л и. Куда?
Д ж и н. На митинг, на Трафальгарскую площадь.
Б и л л и. Зачем, скажи на милость?
Д ж и н. А затем, дедушка, что у меня и, как ни странно, у многих других уже терпения не хватает выносить все, что у нас происходит.
Б и л л и. И ты пошла на Трафальгарскую площадь?
Ф е б а. Ну что вы — не слышите, что ли?
Б и л л и. Боюсь, у тебя с головой не все в порядке.
Д ж и н. Вот и Грэм высказался в том же духе. Правда, он все-таки на пятьдесят лет моложе, и слова были немного другие. Началось-то с этого, а потом и всякое другое вылезло. Столько накопилось, я даже не подозревала.
Б и л л и. Я не знал, что ты интересуешься политикой.
Д ж и н. Я сама не знала. Мне казалось, это такая скучища.

Б и л л и. Бог ты мой! Болтунов и в мое время было хоть отбавляй. А все оттого, что женщинам дали право голоса. Разрывают помолвку только потому, что поверили каким-то бездельникам, газетным писакам!

Ф е б а. Да помолчите же, папа! Вы, значит, поссорились из-за того, что ты хотела поступить по-своему?
Д ж и н. Ну, как сказать... Все гораздо сложнее. Я, кажется, писала вам, что преподаю живопись в молодежном клубе?
Ф е б а. Ну да. Давно еще.
Д ж и н. Год назад. Я тогда познакомилась с одним, он там работал. Грэм его хорошо знал. Тот человек сказал, что с него довольно, что он это дело бросает. «Они все до единого маленькие мерзавцы, — сказал он. — Только сумасшедшему может прийти в голову учить этих варваров творчеству. Банда негодяев». Так и сказал. Но меня что-то толкнуло попробовать. Деньги там, конечно, никакие. Но... я немного в этом деле разбиралась, по крайней мере так считала. Пусть я никогда не блистала в живописи, но... мне казалось, преподавание у меня получится. Даже если бы пришлось сражаться с целой оравой тупых подростков. Руководитель клуба считал, что я сошла с ума, и Грэм тоже.
Ф е б а. Не скажу, чтобы я очень его за это осуждала. Сразу видно — ребята не сахар. По крайней мере не для такой молоденькой, как ты, Джин. Наверное, бандиты какие-то.
Д ж и н. Именно бандиты. И мужчины-то с ними не могли справиться.
Ф е б а. Но если они не хотят учиться, зачем же им туда ходить?

Д ж и н. Занятия были обязательными. Если они хоть раз в неделю присутствовали на моем уроке, то потом могли посещать клуб — ходить на танцы и прочее. Я только что не дралась с ними, а там попадались верзилы под потолок. Я презирала все это, презирала учеников, не хотела себе в этом признаваться, но презирала. Ненавидела их и все-таки чувствовала, что живу недаром. А Грэм хочет, чтобы мы поженились. Прямо сейчас, еще до его диплома, но я ни в какую. Он не любит, чтобы я поступала по-своему. Не хочет никакой угрозы себе и своему миру, не хочет, чтобы я добилась чего-нибудь. Я ему отказала. Тогда-то все и началось: Трафальгарская площадь и прочее. Знаешь, я просто не представляла себе, что можно кого-то любить, нуждаться в нем все двадцать четыре часа в сутки и вдруг обнаружить, что вы живете совершенно разной жизнью. Мне это непонятно. Непонятно. Я бы хотела понять. Это так страшно. Прости, Феба, зря я пила. Я же для вас джин принесла.

Б и л л и. Сюда бы еще парочку голубей, и все будет как на Трафальгарской площади. Таких сквозняков я нигде не встречал. Ни окон, ни дверей никто не закрывает. Вряд ли это очень полезно для здоровья. Только войдешь в одну дверь — так из другой тебя тут же прохватит.
Д ж и н. А как наш Мик — есть от него что-нибудь?
Ф е б а. Ну конечно. Он ведь там*, ты знаешь? [*Речь идет о событиях, вошедших в историю под названием Суэцкого кризиса. Во второй половине 1956 года английские и французские войска совершили интервенцию в Порт-Саид.]
Д ж и н. Знаю.
Ф е б а. Арчи за него очень переживает. Ничего не говорит, но я-то знаю. Смешно, конечно, они никогда особенно близки не были, во всем расходились. Ты вот или Фрэнк — другое дело. А он — очень открытый мальчик, наш Мик. Что на уме, то и на языке. Я всю неделю почти не сплю, честное слово.
Б и л л и. Славный парень. Его призвали — он тут же пошел. Не спорил, ничего. Собрался и пошел.
Д ж и н (взрываясь). А вот когда Фрэнка призвали, он отказался, хоть и угодил за это в тюрьму на шесть месяцев. И это малыш Фрэнк, который и в себе-то разобраться не может, не то что в других, вечно простуженный, с бронхитом... Школу окончил с грехом пополам. Бедняга. (Фебе.) Ты сама всегда говорила, что у него со здоровьем плохо. Всегда покупала ему что-нибудь вкусненькое, даже башмаки его чистила. Сама все за него делала. А он взял и сказал «нет», больше того, в тюрьму пошел за это. Он сдался потом, но все-таки сказал «нет»! Шести месяцам своей несчастной тепличной жизни сказал «нет»! Это кое-что значит. Не надо сравнивать Мика с Фрэнком, дедушка. Ты не обижайся. Я совсем не против тебя. Я вас обоих очень люблю, но мне, пожалуй, не надо было пить в поезде.

Пауза.

Ф е б а. Ладно, хватит об этом.
Б и л л и. Я просто сказал, что Мик — хороший парень.

Д ж и н. Конечно, хороший. Очень хороший. Доблестный девятнадцатилетний юноша, сражается за всех нас, так и не научился говорить «нет», не хотел научиться, и я могу только молить бога, чтобы он вернулся невредимым.

Ф е б а. Боже мой, Джин, как ты думаешь, с ним ничего не случится? И почему только мальчиков посылают в самое пекло? Они же дети, совсем дети. И Мик — настоящий ребенок.
Б и л л и. Нельзя идти против своих, Джин. Нельзя.
Д ж и н. А куда Фрэнк пропал? «Свои»... Кто для меня «свои»?
Ф е б а. Он на рояле играет в каком-то ночном кабачке. Не знает, куда себя деть. С тех самых пор, как вернулся оттуда. Чтоб она провалилась, эта тюрьма. Никогда ее не забуду. Совсем мальчика — и в тюрьму. Не забуду никогда. Разве такое можно забыть.
Д ж и н. Ничего, теперь-то все позади. Выпей вот джину. Специально тебе покупала.
Ф е б а. Не хочу. И такую работу заставляли делать. Разве это для мальчика работа? Санитаром в больнице. Ты знаешь, что его в бойлерной к топке поставили?
Д ж и н. Да. В армии, конечно, было бы полегче — штык в какого-нибудь туземца всаживать.
Ф е б а. Он мне ни слова об этом не сказал. Хорошо бы он вообще не затевал ничего. А Мику-то, может, и лучше. За ним ведь там присматривают.
Д ж и н. Еще как.
Б и л л и. Гораздо лучше присматривают, чем в мое время. Я сегодня еще не читал газет. Так вот, я-то Дарданеллы прошел — и ни одной царапины. Ни одной.
Д ж и н. Они все за нами присматривают. С нами-то ничего не происходит. Беспокоиться не о чем. Уж мы-то в полном порядке. Боже, храни королеву!

Затемнение


Четвертый номер

Прожектор на Арчи у микрофона.

А р ч и. Мои выступления видели все: «Королева», «Герцог Эдинбургский», «Принц Уэльский» и... как же еще один притон называется? Однако! На первом представлении в этом месте смеялись. (Пауза.) Очки я снял специально. Не хочу видеть ваших страданий. Кстати, как вам нравятся все эти горлодеры? Горлодеры из Мемфиса и Сент-Луиса? Куда только мы с ними доедем? Вы только послушайте, что они поют! «Бал чернокожих городских забияк», «Бал лесорубов», «Бал на Главной улице» — ну и чепуха, верно? Пари держу, вы еще до моего выхода имели на мой счет подозрение, верно? А как вам девочки? (Показывает на сцену за собой.) Нравятся? Сногсшибательные. Не сомневаюсь, вы все уверены, что времечко я с ними провожу лихо. Сногсшибательно, в буквальном смысле, разве не так? (Пауза.) Вы правы! Впрочем, вряд ли вы подумали, глядя на меня, что я чересчур сексуален! Ну-ка, леди! Ведь не подумаешь такого, глядя на меня? (Пауза.) Его спросите. (Указывает на дирижерский пульт.) Спросите! (Вглядывается в зал.) И вы поверили, что я такой? Поверили? Так вот, все наоборот. Это он такой, а не я! (Снова указывает на дирижерский пульт.) Я лучше кружку пива выпью! А сейчас я спою вам песенку, маленькую песенку, ее написала моя свояченица, а называется она «Колокол на колокольне сегодня не звонит, потому что наш звонарь проглотил язык!» Прошу, Чарли.


Я для себя, и ты для себя тоже —
Что еще лучше на свете быть может,
В старой, доброй Англии я пью свою чашку шоколада,
И никакого дурацкого равенства мне не надо.
Пусть ваши чувства по сторонам не разлетаются,
Помните, милосердие лишь дома начинается.
А из британца никогда не получится раба!
Бесплатное лечение не даст вам облегчения.
Судейские парики и лорнетики покупаются за банковские билетики.
А чтобы видели все мошенники,
Что сине-бело-красный наш не просто так болтается,
У нас есть кое-что, что армией и флотом называется.

Появляется «Юнион Джек»*. [*Британский государственный флаг]

И где на карте наш цвет, —
Не уйдем оттуда еще сто лет.
И если за нами хоть один архипелаг, —
Удержим его, и пусть там реет британский флаг!
И что еще лучше на свете быть может!
Я для себя, и ты для себя тоже!
Да, только я —
Помилуй боже,
Что может быть для нас всех дороже!

(Уходит.)
Пятый номер

Билли, Феба, Джин.

Б и л л и. В них была грация, тайна, достоинство. Еще бы, когда женщина вылезала из кеба, она снисходила откуда-то сверху. И ей надо было красиво подать руку, помочь. А теперь что? Вы хоть раз наблюдали, как женщина выбирается из машины? Не приходилось? Я раз увидел и больше не хочу, благодарю покорно. Да я женской ноги не видел, пока мне девятнадцать не стукнуло. Не знал, как они выглядят. Это в девятнадцать-то лет! Я тогда женился. Мне двадцать было, когда старший брат Арчи родился. Старина Билл. Он все-таки выбился в люди. Помню, как впервые бабушку твою встретил. Ей только-только восемнадцать исполнилось. На ней было бархатное пальто, черное, с меховой оторочкой. Тогда их все носили. И сидело очень плотно, облегало фигуру. А в шапочке меховой и с муфтой — совсем картинка.

Вваливается Арчи, его руки заняты сумкой и бутылками, он слегка навеселе. Арчи около пятидесяти. Волосы зализаны, с сединой. Он носит очки и слегка сутулится — это у него осталось от старой привычки, выработанной лет тридцать назад, когда он кончил один из тех маленьких частных пансионов в Лондоне, откуда обычно выходили либо среднего пошиба авантюристы, либо управляющие банков и поэты. Квартирные хозяйки обожают и балуют его, потому что Арчи — человек свойский и в то же время несомненный джентльмен. Кое-кто из его коллег артистов даже называет его иногда «профессор», как порой отставного армейского капитана величают «полковник». А он лишь благодушно улыбается, ибо знает, что не принадлежит ни к какому классу, и роль свою играет как умеет. Арчи слегка покровительственно держит себя с отцом, которого глубоко любит. То же с женой — ее он по-настоящему жалеет. Потому и не оставил ее еще двадцать лет назад. А может, как считают многие, ему недоставало смелости. Во всяком случае, из своих романов, как выдуманных, так и реальных, секрета Арчи не делает. Отсюда и его жалость, и чувство превосходства, и даже интерес к самому себе. Опекает он и своего старшего сына Фрэнка, которому не хватает как раз отцовской уверенности в себе, стоицизма, напускной бравады. Отношение к нему Арчи похоже на немое обожание. Напротив, с дочерью он более насторожен, неуверен. Арчи догадывается о ее уме, понимает, что она может оказаться сильнее их всех. Каждая его фраза подается с продуманной небрежностью. Делается это почти непроизвольно — результат актерской тренировки, и ему уже нет нужды изображать заинтересованность в чем бы то ни было.


А р ч и. А, опять про женские ножки! (Обращаясь ко всем.) Стерн называл это — «оседлать свою кобылу». Кажется, Стерн. Или Джордж Роби? А? Привет, дорогая, какой приятный сюрприз. (Целует Джин.) Я без очков. Подумал, что пришел налоговый испектор. А ведь мы от него давно избавились. Как ты, ничего?
Д ж и н. Спасибо. Немного перебрала джина, пока тебя ждала.
А р ч и. Ладно, через минуту сможешь выпить еще. Ты, надеюсь, гостиницу не заказывала, не сделала такой благородной глупости?
Д ж и н. Нет, но...
А р ч и. И чудесно. Сегодня я сплю один. Поясница разламывается. Ты с Фебой устроишься у меня в комнате, а я прикорну на диванчике. Сейчас на лестнице имел разговор с нашим цветным соседом.
Ф е б а. Он студент.
А р ч и. Ничего подобного. Он танцует в балете.
Ф е б а (удивленно). Да что ты!? (К Джин.) Здоровенный детина.
А р ч и. У них двухнедельные гастроли в Зимнем саду.
Б и л л и. Танцует в балете!
А р ч и. Он мне сказал, что у них сквозняки шляпы гоняют по залу. (После паузы продолжает с видом знатока.) Они не все такие темные, я видел двоих в автобусе, когда вчера возвращался. Болтали всю дорогу, а пассажиры слушали. Я встал, чтобы сойти, и тут какая-то баба заорала: «Я двух сыновей на войне потеряла ради таких, как вы!» Мне показалось, что она про меня, я оглянулся, а она дубасит их зонтиком, как сумасшедшая.
Б и л л и. Не люблю, когда мужчина в балете танцует.
А р ч и. Я как-то работал в труппе с двумя танцорами. И, куда бы мы ни приехали, в понедельник какая-нибудь женщина подавала жалобу, что у них слишком все выпирает. Куда бы ни приехали. Каждый понедельник. Уверен, это была одна и та же. Я ее прозвал «маркитантка». Так. Что тут у нас? Посмотрим. (Копается в сумке, шарит по карманам.)
Б и л л и. Тебе телеграмма.
Ф е б а. Тебе не кажется, она немного осунулась?
А р ч и. По-моему, хорошо выглядит. Нужно еще выпить, только и всего.

Б и л л и (начинает уставать, раздражается). Телеграмма пришла на твое имя!

А р ч и. Куда же ты ходил, старый гуляка?
Б и л л и. Никуда! Сидел дома, разговаривал с Джин.
А р ч и. Если ты устал, то, по-моему, самое время идти в постель.
Б и л л и. Я не устал, я еще тебя пересижу!
А р ч и (берет телеграмму). Зачем вы ему давали этот зверский джин? Он сейчас заведет свои проповеди. Кредитор. Подождет. (Бросает телеграмму на стол.) Пора бы им поумнеть. А у меня тоже джин и дюбонне. Старушка Феба любит его, верно? Она себе кажется большой аристократкой, когда его пьет.
Ф е б а. Люблю. Мне нравится. Я чистый джин пить не умею, не то что он. (К Арчи.) А чего ради, собственно? В театре что-нибудь не так?
А р ч и. В театре все не так. В понедельник в зале сидело шестьдесят тихих юных потаскушек, сегодня около двух сотен тихих юных потаскушек. И если в понедельник даст бог начать выступления в Вест Хартлпуле, то, по самым скромным подсчетам, там будет не более тридцати свирепых работяг, но сегодня мне не хочется думать об этом.
Ф е б а. Ох, Арчи!
А р ч и. Так что давай налей себе дюбонне, дорогая, и не надо эмоций. Джин, это тебе. Билли, пробудись!
Б и л л и. Я не сплю!
А р ч и. Тогда не кричи. Ты не в рекламе. Бери стакан.
Б и л л и. Хватит с меня этого пойла.
А р ч и. Уж не хочешь ли ты прочесть нам проповедь?
Б и л л и. Я устал.
А р ч и. Ну, это уже лучше, выпей — и в постельку.
Б и л л и. Я еще газеты не прочитал.
А р ч и. Если ты выиграл на скачках, прочтешь утром.
Б и л л и. Я не желаю опускаться, глядя на вас. Я хочу знать, что происходит в мире.
А р ч и. Еще бы, ты так хорошо информирован. (Остальным.) Он очень начитан для невежды актера.
Б и л л и. Я не невежда.
А р ч и. Нет, невежда, а сейчас не спорь и выпей. У меня праздник.
Б и л л и. Праздник! Что же ты празднуешь?
А р ч и. Начинается.

Б и л л и (встает). Да у тебя нет ничего за душой. И как бог свят, еще до рождества тебя потащат в суд по случаю банкротства, и хорошо, если в тюрьму не засадят.

Ф е б а. Отведи его спать, Арчи. Он переутомился.
А р ч и. Иди спать. Ты переутомился.
Б и л л и. Я не переутомился. Просто мне не нравится, что еще кто-то из нашей семьи сядет за решетку.
Ф е б а. Не волнуйтесь, папа. Вы слишком много выпили.
Б и л л и. Да вы бы давно под столом лежали, если бы я захотел вас перепить.
А р ч и. О боже, сейчас начнется проповедь.
Б и л л и. Я на завтрак брал полбутылки коньяка три звездочки...
А р ч и. И фунт бифштекса, и парочку девиц из хора. Он и не то расскажет, были бы слушатели.
Б и л л и (яростно). Девицы из хора — это по твоей части!
А р ч и. Кто откажется окорочками закусить?
Б и л л и. Я знаю, на что ты намекаешь.
А р ч и. Не горячись, папа. Поляков разбудишь.
Б и л л и. Не поминай при мне это кошачье отродье! Один британец стоил дюжины таких. В былые времена. Сейчас что-то не похоже.
А р ч и. Ну ладно, ладно, не порть вечер.
Б и л л и. Я в жизни за все плачу сам, а ты о себе этого не скажешь. Между прочим, я окончил одну из лучших школ в Англии.
А р ч и. Она дала миру одного фельдмаршала с профашистскими взглядами, одного католического поэта, вскорости свихнувшегося, и Арчи Райса.
Б и л л и. Ты знаешь, что обо мне сказал Джеймс Эгейт? [Джеймс Эгейт (1877—1947), английский театральный критик. Известен чрезвычайной сдержанностью в оценках.]
А р ч и. Конечно, что ты и миссис Пат Кембл лучше всех умели изображать женщин.
Б и л л и. Ты прекрасно помнишь, что он сказал.
А р ч и (по долгому опыту он знает, когда надо остановиться, и начинает осторожно смягчать ситуацию). Все мы знаем, что он сказал, и каждое слово — чистая правда.

Билли бросает на него испепеляющий взгляд и хватает свой стакан.

Итак, как я уже говорил, пока мой старый невежда отец не перебил меня...
Б и л л и. Мне совсем не стыдно, что я старый артист. Ты и таким не станешь. Ты даже не знаешь, что это значит!

Ф е б а. Папа, идите спать, вы уже всем надоели!

Б и л л и. Чтобы быть комическим артистом, нужно быть личностью. Нужно что-то собою представлять!
А р ч и. Итак, поводом для сегодняшнего маленького торжества послужил тот факт, что завтра, вернее, уже сегодня, исполнилась двадцатая годовщина.
Ф е б а. Двадцатая годовщина? Годовщина — чего?
А р ч и. Двадцатая годовщина с того дня, как я не плачу подоходного налога. Последний раз я это сделал в тысяча девятьсот тридцать шестом году.
Б и л л и. Они до тебя доберутся, их не проведешь. Вот увидишь!
А р ч и. Хорошо, дорогой, проповедь о страшном суде прочтешь позже. Мне кажется, это очень серьезное достижение, и я заслуживаю за него поощрения. (К Джин.) Как ты думаешь, заслужил твой старик поощрения?
Д ж и н. Я не пойму, как ты все же заплатил налог в тысяча девятьсот тридцать шестом?
А р ч и. Осечка вышла. Застрял в больнице с двусторонней грыжей. Тоже не очень приятная штука. Сложнейшая операция. Я даже думал, что все мои планы на будущее останутся без применения. Но это уже из другой оперы. Когда-нибудь расскажу. И вот лежу я на спине и размышляю, может ли кружка пива примирить человека с жизнью, как вдруг из-за ширмы появляются двое в котелках и плащах. Тут-то Арчи и споткнулся. Правда, единожды. Со всяким бывает. Должно быть санитарка выдала. Она все рассказывала, какая она набожная, — наверняка она и выдала меня. Я в ту пору таскался с драматической труппой, играл в «Повести о двух городах». И я ей рассказал об этом. А она: «Да, кажется, я слышала...» (К Билли.) Эта леди была ирландка. «Повесть о двух городах» — это не про Содом и Гоморру?»

Джин улыбается. Билли и Феба не слушают.

А р ч и. Дама в ложе смеялась сегодня, когда я так сострил.
Ф е б а. Джин с Грэмом поссорилась.
А р ч и. Правда? Прости. Не спросил, нехорошо. Прости меня. Боюсь, я уже вполне набрался. (Оглядывается.) Да и все вы, пожалуй. Уж ты-то точно.
Ф е б а. Она разорвала помолвку.

А р ч и. Неужели? Мне почему-то казалось, что помолвка слишком буржуазная штука для вас, интеллектуалов. Эдак ты скоро обзаведешься мотоциклом с коляской.

Ф е б а. Не смейся над ней, Арчи. Не будь жестоким. Видишь, она огорчена.
Д ж и н. Я не огорчена, да и не приняла еще окончательного решения. Приехала повидать вас всех, посмотреть, как вы живете. Соскучилась.
Ф е б а. Правда? Как это мило с твоей стороны. Не думай, что я не оценила.
А р ч и. Она знает, что я не смеюсь над ней.
Ф е б а. Господи, знать бы, как все обойдется.
Д ж и н. Обо мне не беспокойтесь. Что от Мика слышно?
А р ч и. Ничего. Старина Мик такой самостоятельный, этот мальчик без проблем. Ну и напорет же он глупостей! Уже напорол. А что у тебя с Грэмом?
Б и л л и. Твоя дочь торчала на Трафальгарской площади в прошлое воскресенье, если желаешь знать!
А р ч и. Неужели? Ты что же, из тех, кому не нравится премьер-министр? А мне вот он стал нравиться. Вероятно, после того как съездил в Вест-Индию, чтобы уломать Ноэла Кауарда написать пьесу. Впрочем, наверно, только люди моего поколения понимают такие вещи. Он как тебе не нравится, все время или временами?
Ф е б а. Господи, господи, что же это будет!
А р ч и. Я испытываю аналогичное чувство к тому кошмарному псу на первом этаже. Каждый раз прихожу в ярость, когда его вижу. Три вещи на меня так действуют: монахини, попы и собаки.
Ф е б а. Не хочу я всю жизнь работать. Хочется хоть немного пожить напоследок. Завоешь, как подумаешь, что надо тянуть и тянуть лямку, пока ногами вперед не вынесут. Ему-то хорошо, он развлекается. Даже бабы при нем. Пока что. Не хочу я подыхать в вонючем переулке, ждать когда на меня набросится какой-нибудь бандюга в Гейтсхеде, или Хартлпуле, или еще в какой дыре!
Д ж и н. Феба, не расстраивайся, пожалуйста. Не думай о плохом.
Ф е б а. Не думай! Я и сама не хочу думать! Надоело жить с недотепами, и он мне надоел. (Плачет.)
А р ч и. Не могу, когда женщины плачут. Не могу. Успокой ее, Джин.
Д ж и н (направляется к Фебе). А сам?
А р ч и. У меня не получается.

Д ж и н (Фебе). Ну, пойдем, милая, пойдем спать.

Ф е б а. Да, пойдем, пожалуй. Я, кажется, немного перебрала. Арчи меня знает. Мне нельзя слишком волноваться. Я, наверно, переволновалась, когда тебя увидела. Такой приятный сюрприз. Да еще за Мика все время душа неспокойна. Как подумаю про эту войну...
А р ч и. Пойди приляг, дорогая, поспи, когда проснешься, все будет хорошо.
Ф е б а (поднимаясь). Ладно, милый. Я пойду. Все равно уже поздно. И папе давно пора спать. Ему будет плохо завтра. Ты отведешь его в постель, Арчи?
А р ч и. Конечно. (К Джин.) Проводи ее.
Ф е б а (останавливается). А ты придешь сказать мне спокойной ночи, Арчи?
А р ч и. Конечно. Сейчас только кончу мой маленький праздник. Юбилей все-таки.
Ф е б а (улыбается). Смешной. (Уходит с Джин.)
А р ч и (к Билли). Хочешь еще маленькую на сон грядущий?
Б и л л и. Нет, спасибо. С меня хватит.
А р ч и. Ну, иди, иди, бродяга. (Наливает себе.) По лицу вижу, сейчас молитву запоешь.
Б и л л и. А то нет!
А р ч и. Я и не сомневаюсь. Ну, давай, для души. Потом допивай пиво и спать.
Б и л л и. Хорошо. Сейчас. (Выпрямляется в кресле и поет.)

Воинство Христово,
Выступай в поход.
Иисус-спаситель
Впереди идет.
Крест твой животворный —
Меч против врага,
В битве не устанет...

Возвращается Джин.

Б и л л и (слишком устал, чтобы продолжать. Направляется к себе в комнату). Спокойной ночи, Джин. Хорошо, что приехала. Завтра поговорим.
Д ж и н. Обязательно. И ты меня в клуб берешь, не забудь.
Б и л л и. Спокойной ночи, сын.
А р ч и. Спокойной ночи, отец.

Билли уходит.

Д ж и н. Папа...
А р ч и. Да.
Д ж и н. Ты что-то скрываешь.
А р ч и. От тебя ничего не утаишь. Что ж, наблюдательность — мать искусства.
Д ж и н. Что случилось? У меня весь день сосет под ложечкой. Как будто что-то должно произойти. Тебе знакомо?

А р ч и. Да. Конечно. Мика в плен взяли. Дома пока не знают. Хотя в газете уже напечатано. Не имело смысла говорить им сегодня. Да и завтра уже близко. (Открывает телеграмму.) Они присылают такие телеграммы близким. Я ее сразу узнал. (Отдает телеграмму Джин и разворачивает газету.) Он как будто уложил немало этих арабов. А вот фотография твоего друга, из-за которого ты бесишься. На сей раз у него очень серьезный вид. Надо полагать, озабочен судьбой нашего Мика.

Д ж и н. Я, пожалуй, еще выпью.
А р ч и (пододвигает ей стакан). Что ж, Мик бы не одобрил, если бы мы прекратили наш праздник. Выпьем за него, и дай ему бог удачи. Ему и налоговому инспектору. У тебя премьер-министры, у меня — собаки. Монахини, попы и собаки. Я тебе не рассказывал, как однажды буквально возгордился собой, о чем благоговейно вспоминаю до сих пор? Шел я как-то по набережной, и вроде бы даже здесь. Лет двадцать пять назад, я тогда совсем был молодой. И вот иду я по набережной на свидание с одной, как мы тогда говорили, пышечкой. А может, цыпочкой. Нет, так еще раньше говорили. Не важно. Главное, было хорошо. Так вот, шел я по набережной, совсем один и с очень серьезным видом. (Пауза.) И подходят ко мне две монахини... (Пауза.) Две монахини... (Откидывается на стуле. Лицо его выглядит осунувшимся. Поднимает глаза на Джин и пододвигает к ней бутылку.) Поговори со мной.

Занавес

Конец первого действия


Интермедия

Шестой номер

Билли, Феба и Джин. Феба разрумянилась от выпитого.

Б и л л и. Я знал, они его долго не задержат. Не посмеют.
Ф е б а. Через пару дней дома. Просто не верится.
Б и л л и. Не посмеют, не те времена. Кретины они безмозглые. Навидался их до войны. Помнишь, я выступал в той программе, Феба?
Ф е б а. И чего им его держать, он ведь мальчик совсем. Не пойму. Какой им от него прок? На что он им нужен?
Б и л л и. Поганцы. Меня посол тогда пригласил, между прочим. Преподнес коробку гаванских сигар.
Д ж и н (из-за кипы газет). Что ж, семья Райсов опять знаменита.
Б и л л и. Вот такой длины каждая. Давненько такой сигары не курил.
Ф е б а. Любит хорошую сигару. Я иногда ему чируты покупаю. Дешевенькие, конечно, но ему все равно приятно, правда, папа?
Б и л л и. Конечно, приятно. Это Джин мне купила. Ты что, не помнишь?
Ф е б а. Верно, совсем забыла.
Б и л л и. Память у тебя как решето!

Ф е б а. Я всегда была тупица в школе. Все вот об Арчи беспокоюсь. Очень боюсь, что он расстроится. Что ничего не выйдет и Мика не отпустят домой.

Б и л л и. Прости меня, Феба, но ты такую несусветную чушь несешь, что и слушать невозможно.
Д ж и н. Они дали гарантии.
Б и л л и. Гарантии, поцелуйте меня в зад. Да если бы жизнь нашего Мика хоть немного зависела от их гарантий, то можно было давно попрощаться и разойтись.
Ф е б а (с газетой на коленях). Наши держат самолет наготове, чтобы доставить его домой.
Б и л л и. Гарантии... это все дипломатические выражения. Наши знают цену таким гарантиям.
Д ж и н (читает). «Верните его домой». Через несколько часов сержант Райс будет на пути домой в специально выделенном самолете.
Б и л л и. Им ничего другого не остается.
Д ж и н. Похоже, у нас будет свой собственный герой.
Б и л л и. Каждый бы поступил так же. В каждом что-нибудь заложено. Конечно, не все пробиваются наверх. Это уж как повезет. Мне вот всегда везло. Серьезно, я был не промах. И посол этот, сэр какой-то Пирсон, любезный такой, породистый. Он мне сказал, что я ему нравился больше всех артистов. Больше Джорджа Роби.
Ф е б а. Ну какой им прок от мальчишки, он ведь мальчишка еще.
Д ж и н. А вот еще пишут...
Б и л л и. Ему везет. Мне тоже везло. Серьезно, я тоже был не промах.
Д ж и н (читает). «Лейтенант Пирсон, Лестерского полка, находился с сержантом Райсом почти до самого момента его пленения. Он сказал, что Райс убил не менее семи нападавших».
Б и л л и. Как ты сказала — Пирсон?
Д ж и н. «Вероятно, у него кончились патроны, когда он оказался в окружении. Молодой Райс был не из тех, кто сдается». (Пауза.)
Ф е б а. Не хочу, чтобы Арчи огорчался. Еще ему не хватало. Мало у него других неприятностей. Он и так их никогда не расхлебает.
Б и л л и. Каких-нибудь два дня — и Мик сидит здесь с нами и сам обо всем рассказывает.

Ф е б а. Помню, в детстве мама пообещала сводить нас на сказку, а потом что-то случилось и она не смогла. Не помню почему, наверно, денег не было. Тогда на галерку пускали за шестипенсовик. Бедняжка мама, она нас повела туда позже, но дорого яичко к Христову дню. Никакого удовольствия уже не было. Уже перегорело. Неделями мечтала, как пойду на сказку. Нет, нельзя загадывать вперед. Потом одно расстройство. Вот и Арчи так же. Любит вперед загадывать. А потом ничего не выходит.

Б и л л и. Дурак он.
Ф е б а. Слишком он хороший человек, вот его беда. Люди не умеют этого ценить. Давайте закончим бутылку. Арчи еще принесет, когда вернется.
Б и л л и. Старому конец. Крышка. Я ему давно говорил. Не хочет слушать. Никого не хочет слушать.
Ф е б а. Арчи все хочет по-своему делать. Публике что надо — немного нервы пощекотать, да чтоб подешевле. (К Джин.) Давай выпьем пополам что осталось. Мы все должны — как это говорится?..
Б и л л и. Не знаю, о чем ты.
Д ж и н. Идти на компромисс?
Ф е б а. Она знает, что я хочу сказать. Правильно, милая. Вот так тянешь, надрываешься, а потом приходит время, когда сил уже ни на что нет. Это даже не поражение, а впрочем, может, и поражение. Просто здравый смысл. (К Джин.) Он тебе что-нибудь сказал?
Д ж и н. Что именно?
Ф е б а. Ну, что-нибудь. Он ведь мне ничего не рассказывает, говорит: «Не волнуйся» — и больше ничего. Фрэнк сказал, что труппа в субботу только половину жалованья получила и что рабочие сцены, должно быть, уйдут от него, потому что...
Б и л л и. Он обещал принести мне сигарет. Я бы и сам их давно купил. Наверно, сидит в «Роклиффе».
Ф е б а. Я дверь боюсь отворить, когда звонят, вдруг там полицейский еще с какой-нибудь повесткой?
Д ж и н (протягивая сигареты Билли). Возьми мои.
Б и л л и. Гнусный притон.
Ф е б а. Куда уж хуже, когда дверь боишься открыть.
Б и л л и. А полицейский еще явится, не беспокойся.
Ф е б а (устало, без раздражения). Да не перебивайте же, я с Джин разговариваю.
Б и л л и (к Джин, кротко). Спасибо, дорогая. (Разворачивает газету.)
Ф е б а. Ну вот, расстроила старика.
Д ж и н. Нет, ничего. Он газету читает. Да, дедушка?
Б и л л и. Мм?
Ф е б а. Ладно, не будем себя растравлять. В газетах пишут, что Мик скоро вернется, там-то уж такие вещи знают. А это главное. Выпей, дорогой.
Б и л л и. Спасибо, не хочу.

Ф е б а (к Джин). Налей ему стакан. Вон чистый. Он все преувеличивает, да, папа? Все преувеличивает, но в общем он прав. И насчет Арчи тоже. Ни один враг не принес ему столько вреда, сколько он сам.

Д ж и н. Возьми, дедушка.
Б и л л и. Спасибо, Джин, после выпью.
Д ж и н. Не надо после. Лучше сейчас. Надо отпраздновать. Давай. Выпьем за Мика.
Ф е б а. И правда, чего тоску разводить? Маловато только. Ничего, Арчи там долго не засидится.
Д ж и н. Фрэнк с ним пошел. Он не задержится.
Ф е б а. Конечно, Фрэнк позаботится, чтобы он не опоздал. Фрэнк — разумный мальчик, не всегда, конечно, но бывает. (К Джин.) По-моему, ты единственный разумный человек из всех нас.
Д ж и н. А вот дедушка вряд ли так считает.
Б и л л и. Такая же чокнутая, как все.
Ф е б а. Он как дитя неразумное. Вечно планы. Недавно только и говорил, что о представлении с переодеванием в женское платье. Собирался заработать миллионы. Но, пока номер готовился, идея уже устарела. Сейчас — рок-н-ролл. Горе с ним. И с женщинами у него та же история. Они устают от него. Больше двух раз не заявляются сюда.
Б и л л и. Ты не можешь немного помолчать?
Ф е б а. Не нравится, когда я говорю об этом. Как будто она не знает, что здесь всегда творилось.
Б и л л и. Ну и нечего мусолить одно и то же.
Ф е б а. Что она, не от мира сего?
Б и л л и. Не желаю об этом слушать, да и она, наверно, тоже.
Ф е б а. Ну ладно, ладно вам.
Б и л л и. Она общается с приличными людьми. Зачем ей выслушивать твое нытье?
Ф е б а. Конечно, незачем.
Б и л л и. Я и говорю: вы понятия не имеете, что такое — прилично себя вести. Оставь девочку в покое, у нее своих забот хватает.
Ф е б а. Я ей просто рассказывала...
Б и л л и. А я тебе говорю — не надо. Ничего ты ей толкового не расскажешь. Так что помалкивай.
Д ж и н. Дедушка, не надо...
Б и л л и. Ты почему в Лондон не возвращаешься?
Д ж и н. Не надо ругаться...
Б и л л и. На что мы тебе нужны?..
Д ж и н. Да не хочется мне в Лондон...
Ф е б а. Я просто с ней про Арчи говорила. Ты, надеюсь, еще не уезжаешь?
Д ж и н. Конечно, нет.

Ф е б а. Что я такого сказала? Просто к слову, что Арчи не везет.

Д ж и н. Вот... (Ставит маленькую бутылку джина на стол.)
Ф е б а. А если и помянула про женщин, так просто потому, что и с ними у него то же самое получается. Я никогда особенно на это внимания не обращала. Даже когда молодая была. Ну, а мужчины — они другие. Для них это важнее. Смотри, что она делает!
Д ж и н. Я подумала, что лучше запастись, если папа придет поздно.
Б и л л и. Ты что же думаешь, у тебя денег куры не клюют?
Д ж и н. Только не будем открывать, пока не поедим чего-нибудь. Вы же, кроме чая и сигарет, крошки во рту не держали.
Ф е б а. Душа ничего не принимает. Правда, дорогая.
Д ж и н. Я сама тебе приготовлю.
Ф е б а. Не надо, не могу. Садись.
Д ж и н (поднимаясь). Давай без разговоров...
Ф е б а. Джин, прошу тебя, не могу я! Не хочется.
Д ж и н. Но нельзя же совсем не есть! Если голодать...
Ф е б а (тихо смеется). Нельзя голодать, говорит. Ну, насмешила.
Д ж и н. Ты так долго не продержишься.

Билли, встает, напевая «Пасть времен», и уходит налево.

Ф е б а. Нельзя голодать, говорит. Вы слышали? Куда он делся?
Д ж и н. На кухню пошел.
Ф е б а. Человеку не только есть надо. Ему еще много чего нужно, очень много, ты даже не представляешь, как много, хоть ты и образованная. Откуда ты можешь все это знать?
Д ж и н. Значит, знаю. Жизнь — штука трудная. Но будь умницей, тебе же надо как-то держаться.
Ф е б а. Не тебе мне это говорить, Джин.
Д ж и н. Прости, милая. Я не хотела тебя обидеть.
Ф е б а. Не тебе мне это говорить! Ты хорошая девочка, Джин, и я очень тебя люблю. Но ведь ты мне даже не дочь. Я бы поучений и от Мика или Фрэнка не потерпела, а они мне сыновья.
Д ж и н. Ну ладно, забудем. Забудем. Мы еще за Мика не выпили.
Ф е б а. Не бери... Не бери на себя слишком много...
Д ж и н. Феба, пожалуйста... Я ведь только...
Ф е б а. Не бери на себя слишком много. Что он там делает?

Д ж и н. Наверное, готовит себе что-нибудь поесть.

Ф е б а. Не хочу, чтобы он там возился. Знает ведь, что не люблю, когда он туда ходит. Такой там беспорядок разводит.
Д ж и н. На вот, выпей.
Ф е б а. Почему Арчи не идет? Можно ведь вернуться пораньше и отпраздновать, что сын жив и скоро будет дома. Что за люди...
Д ж и н. Успокойся, Феба, не надо устраивать скандал. Было бы из-за чего.
Ф е б а. Это не пустяк. И вообще, при чем тут скандал? Я только сказала, что не хочу есть, а ты стала на меня нападать.
Д ж и н. Я не нападала.
Ф е б а. Все вы такие, что за люди...
Д ж и н. Поверь, Феба, я совсем...
Ф е б а. Не могу есть, меня тошнит.
Д ж и н. Ну и не надо.
Ф е б а. Что ты знаешь о жизни. Ничего, потому что тебя от всего оберегали. Арчи от всего тебя оберегал, хотя, конечно, в лепешку не разбивался. Ты была хорошая девочка, ни от чего не отлынивала. Сама своего добивалась, старалась вовсю и знаешь, что почем. Пожалуй, никто из нас так не знает, как ты. Да еще Мик. Ну и старик, конечно. Он-то уж точно знает. Сейчас, правда, это ему ни к чему. У него уже все в прошлом. И все равно, лучше что-то иметь в прошлом, чем вообще ничего не иметь. И другой его сын такой же — старина Билл. Брат Арчи. Сейчас он большая шишка. Солидный господин. Братец Билл процветает.
Д ж и н (пытаясь переменить тему). Он адвокат, поэтому ты его так уважаешь. Он вроде того киноактера, что всегда в парике и в мантии, в каждом...
Ф е б а. Мне он нравится, потому что он джентльмен. Ничего общего с твоим отцом, хоть они и учились в одной и той же шикарной школе и вообще. Мне нравится, как он себя ведет со мной, как разговаривает, как произносит мое имя. Ты бы послушала, как он его произносит.
Д ж и н. Я его и видела-то раза два.

Ф е б а. Конечно, видела. Ему никогда не нравилось, как Арчи живет. Никогда. В самом еще начале он иногда навещал нас. Всегда перед уходом незаметно совал мне пару пятифунтовок и говорил: «Арчи ни слова». Я при нем всегда молчала. Мы обязательно жили в какой-нибудь конуре, и я не любила, когда он приходил. Ужасно было неловко. Он даже жену свою не мог привести, а я совершенно при нем терялась. Они с Арчи непременно затевали ссору из-за какого-нибудь предприятия Арчи. Либо он прогорал, либо сидел без работы. Помню, он пришел однажды, а мы с Арчи весь день крошки во рту не держали. Мы тогда покупали у мясника обрезки с окороков на пенни, получали крохотное пособие. Ты и мальчики жили тогда у старика, Арчи ни за что не хотел брать денег у отца, может, из профессиональной ревности, не знаю. Так вот, Билл узнал, что у Арчи опять неприятности, не помню уже какие. Но как будто что-то серьезное. Ах да, он пытался сплавить поддельный чек, да нарвался на умного человека. Вообще-то это совсем не в его духе, потому что махинациями он никогда не занимался, что другое, а это никогда. Наверно, пьяный был. Так вот, приходит Билл, мы тогда в Брикстоне жили, и ребята на улице бог знает как отделали его машину. Тогда автомобилей почти не было, только у доктора. Так он ни слова не сказал. Когда я его провожала и увидела, что они наделали, я остановилась как вкопанная, так стыдно было, и заплакала. Он меня потрепал по руке и говорит: «Прости, Феба, но ничего не поделаешь. Боюсь, так будет всегда». Ну, он, конечно, помог Арчи выпутаться, и все замяли. Но дело не в деньгах и не в том, что он ему помог, хоть я ему и была безмерно благодарна. Главное, как он говорил со мной — спокойно, выдержанно, по руке потрепал.

Д ж и н. Да, представляю себе, как он это делает.
Ф е б а. К чему ты это? Что ты хочешь этим сказать?
Д ж и н. Ничего, дорогая, не надо об этом.
Ф е б а. Что ты хочешь этим сказать?
Д ж и н. Да нет, просто я представила себе, как братец Билл потрепал тебя по руке, дал незаметно десять фунтов, а потом поехал обедать в свой клуб. Только и всего. А сейчас не надо об этом больше.
Ф е б а. Ты хочешь сказать, он просто пожалел меня?
Д ж и н. Нет.
Ф е б а. Нет, ты скажи — ты считаешь, это он просто из жалости, да?
Д ж и н. Я такого не говорила и не думала. Давай-ка лучше...



<< предыдущая страница   следующая страница >>