reforef.ru 1 2 ... 6 7
Джон Арден


Тихая Пристань

Перевод И. Бернштейн.

Стихи в переводе С. Болотина и Т. Сикорской
Отпечатано по изданию

Джон Арден Пьесы

Издательство «Искусство», Москва, 1971
Действующие лица:

Доктор Эхинокук.

Миссис Летузель.

Мистер Эльфик.

Мистер Горлопэн.

Мистер Киснет

Браун, Джонс - медсестры

Робинсон, Смит - санитары

Сэр Фредерик Ловчили

Мэр.

Супруга мэра.

Дама из министерства здравоохранения



(ПОЧЕМУ-ТО НЕ УКАЗАНА МИССИС ГНИЛЛЬ?????)

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ


Сцена первая
Доктор Эхинокук появляется на верхней площадке сцены и обращается к зрителям.
Доктор (откашлявшись). Добрый вечер, леди и джентльме­ны. Прежде всего разрешите мне выразить радость по поводу того, что я вижу вас здесь, и приветствовать вас всех в нашей «Тихой пристани». Мы еще пока, как вы знаете, скромное заведение, и министерство здравоохра­нения, увы, не балует нас субсидиями, но не зря же го­ворят: лиха беда начало. Мне хотелось бы познакомить вас с нашими престарелыми подопечными. Понимаете, на закате жизни... впрочем, об этом позже, а пока только скажу, что наша клиника, предназначенная для облегче­ния участи престарелых граждан, расположена в прият­ной сельской местности. У нас тут целое хозяйство: яйца, масло и тому подобное — все свое, домашнее. До Лондона рукой подать, и что совсем прекрасно — у нас новейшее оборудование как для лечебных нужд, так и — что, с моей точки зрения, гораздо важней — для целей исследователь­ских. Я — главный врач, моя фамилия Эхинокук. Здесь я уже пять лет и... ага, сестра Браун и сестра Джонс идут к больным. Ведите их сюда, мы готовы.
Входят медсестры и раздвигают занавес на нижней площадке сцены, открывая увлеченных пирушкой ста­риков.

Мы зовем их больными, но это — так, ничего страшного, они просто стары: жизнь, знаете, течет, силы вянут, за­кон природы, классическая картина, если посмотреть научно, а в таком заведении, как наше, каждый шаг нужно делать с научным подходом. Это как закон. Сегодня, скажу прямо, особенно удачный случай познакомиться с нашей почтенной пятеркой. Видите ли, у той вон старой дамы, которая в центре, день рождения, ей исполнилось девя­носто лет, и у них, как полагается, небольшое торжество. Сестра, а где ее пирог?

Медсестра Браун выходит.
Ну вот. Сейчас наша именинница нарежет пирог, и все бу­дут ее поздравлять. Она у нас самая старая, ее зовут миссис Гнилль, она уже двадцать лет вдова.
Входит медсестра Браун с пирогом, ставит его перед миссис Гнилль и вкладывает ей в руку нож.
Так, пирог, нож — все на месте. Сейчас миссис Гнилль са­ма нарежет пирог. Пожалуйста — режет!
Миссис Гнилль разрезает пирог, медсестры и старики хлопают в ладоши.
Ну, а теперь они ее поздравят — все, как у людей.
Старики (поют).

С днем рожденья,

с днем рожденья,

с днем рожденья,

миссис Гнилль!
Медсестра Браун нарезает пирог кусками и раздает ста­рикам.

Доктор. Пирушка в разгаре. Пока у них там дым коромыслом, я, пожалуй, коротенько сообщу вам имя, возраст и историю болезни каждого. (Берет записи.) С миссис Гнилль и начнем. В двух словах: общее состояние, для ее возраста, весьма обнадеживающее. Отмечается некоторое нарушение в работе конденсаторов, колосники для песка требуют периодической прочистки, но в целом процесс совершается нормально. Дальше. Номер второй. По пра­вую руку от миссис Гнилль сидит мистер Эльфик: семьде­сят пять лет, холост, в отличной сохранности. Шесть лет назад произведена замена системы кулисного распределе­ния Стефенсона усовершенствованными золотниковыми приводами Уолсхорта, а недавно поставлены новые форсунки. Скрытые производительные толчки вынуждают иногда спускать пар, хотя уже не так часто, как прежде. Следующий номер — три, слева от миссис Гнилль вы ви­дите нашу вторую пациентку, миссис Летузель. Возраст — семьдесят, все подвижные части в хорошем состоянии, балки перекрытий, пожалуй, чуть подгнили, при затрагивании корыстных интересов иногда горят подшипники. Общая картина болезни весьма удовлетворительна. Возле нее сидит мистер Горлопэн, номер четвертый, наш лучший эксплуатационный экземпляр. Первоклассная конструкция дымового короба и тяги обеспечивает надежную и беспе­ребойную работу котла. В будущем месяце ему стукнет восемьдесят восемь. И, наконец, крайний слева—мистер Киснет. Поступил как безнадежный случай полного изно­са, но год назад подвергся капитальному ремонту, вклю­чая удлинение топочной камеры, усовершенствование кон­струкции цилиндров и замену устаревших перфорирован­ных разбрызгивателей. Возраст в настоящее время — семь­десят девять лет. Есть тенденция превышать потенциал мощности, но при условии, что с этим удастся справить­ся... прогноз, можно сказать, вполне благоприятный. Вот, пожалуй, все, что нужно знать для первого знакомства. Маленькое их торжество сейчас в самом разгаре, однако надо проследить, чтобы они не слишком разгулялись...


Старики (поют)

Попляшите, тетя Браун!

Жару дайте, тетя Браун!

Ножки выше,

ножки выше

задирайте, тетя Браун!
Доктор. Я думаю, настало время тактично вмешаться и прикрыть веселье: в их возрасте, знаете, резвость к добру не приводит.
Старики повторяют куплет.
Вон как! Пора. Сестра, я думаю, надо кончать. Спать, спать по кроваткам, ребята, вы и так полчаса перегуляли, прожигаете жизнь, вот что я вам скажу, а надо легче. Правильно я говорю? Ну, в постель, всех в постель, сестра. Спокойной ночи, ребята. Кто не кончил пирог, может доесть в кровати. Вот так, молодцы.

Старики. Спокойной ночи, доктор.

Доктор. Спокойной ночи.
С кусками недоеденного пирога старики уходят за медсестрами.
Так, с этим покончено. Переходим к следующему, леди и джентльмены: моя лаборатория. Наверно, будет интересно, если я вкратце обрисую характер исследований, которыми я сейчас занят. Смит, Робинсон!
На сцену выходят санитары.
Будьте добры, подготовьте лабораторию.
Санитары скрываются за занавесом в глубине сцены.
Леди и джентльмены, одну минутку – я сейчас.
Доктор уходит; из-за занавеса санитары выкатывают на сцену лабораторный стол с оборудованием. Пока они его устанавливают, появляется доктор.
Доктор. Будем считать, что уже завтра. Обычное рабочее утро:

пациенты еще только умываются перед завтраком, ни свет ни заря я уже на ногах. Моя работа... как бы понят­нее выразиться?.. Это для меня, мой... не знаю... основной смысл, основная щель работы в клинике. Мое исследова­ние. Изобретение. Пять лет работы главным врачом. Если хотите литературных аналогий, то — пожалуйста: я совре­менный доктор Фауст. Параллель, конечно, не полная: Фауст, если не ошибаюсь, продал душу дьяволу, а я своей не торгую. Но у меня-таки есть, леди и джентльмены, вернее, у меня будет эликсир жизни — ни больше, ни мень­ше... Жизни! И молодости. Пока его нет. Но я близок, очень близок к цели, смею вас уверить. Быть может, •сегодня утром я последний раз буду корпеть у лабора­торного стола — рассчитывать, прикидывать, канителиться с опытами и формулами. Те пятеро стариков, которых мы с вами вчера отправили баиньки, будут моим материалом. Они еще этого не знают, но их дело маленькое. Если мои опыты увенчаются успехом и эликсир будет найден — «Эликсир Эхинокука», нет, лучше: «Эликсир «Тихой пристани» — дело важнее человека. Если все удастся, тогда эти пятеро окажутся не в конце жизненного пути, а в самом начале! Они как бы... как бы родятся заново! Ка­кой нужно, такой возраст им и дадим. Каково? Каково!.. Но спокойнее, к делу: эксперимент, леди и джентльмены, отнюдь не завершен.


(Поворачивается к столу.)

Посмот­рим, что у нас тут сегодня. Где записи?
Санитар Смит одну за другой передает ему тетради.

Т

Тридцать вторая, тридцать третья, тридцать пятая «А» и тетрадь текущих записей. Так, благодарю. Опыт первый; два — восемьдесят шесть, четвертая стадия. Прошу внима­ния, я в особенности рекомендую вот эту установку: здесь, в сосуде, содержится раствор вчерашней работы, с показателями девять на три, на четыре с половиной гонта, предварительно напряженный, со свесом, обрешеткой и загрунтовкой. Раствор этот сейчас остыл... да, остыл, он уже двадцать два часа выдерживается. Я обознаю (в тексте именно так - обознаю) это как вторичную или растяжимую стадию упреждения. Те­перь я добавляю ноль целых три тридцать шестых граду­са вот этого (поднимает вторую колбу с жидкостью), что представляет собой пять восьмых тирады, три и три ше­стнадцатых части конгломерата и полторы части сграфитто. Полученный осадок затем будет подвергнут подогреву в течение трехсот двенадцати секунд, за время которого все тычки, ложки и проемы удаляются в процессе окисле­ния, и тогда я... тогда, может быть, и... ну ладно, хватит тянуть время. (Сливает жидкости.) Горелку Бунзена, по­жалуйста.
Санитар Робинсон зажигает горелку.
Прошу полной тишины. Процесс чрезвычайно тонкий, чрезвычайно напряженный. Благодарю. Перед подогревом я добавляю необходимые накатины и вяжущие части. Но­мер четыре.
Санитар Робинсон передает пробирку, доктор сливает ее в колбу.
Номер восемь. Двенадцать «Б». Восемнадцать. Восемна­дцать! Где номер восемнадцать? Да скорей же, скорей! Робинсон, нужно всегда заранее... (Суетясь, сливает про­бирку в колбу.) Так. Теперь таймер. Спасибо.
Санитар Смит передает ему секундомер с огромным ци­ферблатом.
(Отсчитывает секунды, по секундомеру.) Триста двена­дцать. Три десять. Три восемь. Шесть. Четыре, два, один. Триста.

Санитар Робинсон держит колбу над горелкой. Каждые десять секунд доктор вскидывает руку и тот убирает кол­бу из пламени, энергично взбалтывает ее, затем снова помещает над горелкой.

Греть нужно точно двадцать секунд, иначе произойдет коагуляция седимента. После первых ста секунд интервал сокращается до пяти секунд. Два девяносто четыре. Два девяносто два. Два девяносто. Два восемьдесят восемь!
Робинсон взбалтывает раствор.
Пока все идет правильно. Вроде бы все правильно. Самый ответственный момент... Два восемьдесят четыре. Два во­семьдесят два. Двести восемьдесят...
Входит Киснет.

Киснет. Э-э, простите, доктор Эхинокук...

Доктор (порывисто оборачивается в испуге). Что такое? Вы что здесь делаете, а?

Киснет. Простите, если помешал, доктор, но я...

Доктор. Помешал? Вон отсюда, дрянь такая! (Смотрит на колбу.) О господи, свернулось! Все до капли свернулось. Можно вылить. Убирайте все, все убирайте, три недели ра­боты собаке под хвост. Ладно. Пусть. Может, даже к луч­шему. Как ты думаешь, любопытный... (Спохватившись, овладевает собой.) Э, что теперь говорить. Прошу проще­ния, леди и джентльмены,— боюсь, вы сильно разочарова­ны. Опять никакого успеха. Но он будет, и очень скоро. Как говорится, подальше положишь — поближе возьмешь. Кто не ошибался?
Санитары увозят стол и оборудование.
Все убрали, Смит? Прекрасно. На сегодня хватит. Завтра утром начнем с номера двенадцать восемьдесят один, вторая стадия. Запомнили? И скажите сестре, что я рас­порядился всем пациентам мужчинам поставить до вечера клизмы. Меня немного беспокоит их давление. Есть при­знаки угнетения... Вы свободны.
Санитары уходят.
Вы отлично знаете, мистер Киснет, что в лаборатории я не принимаю больных. Что вам понадобилось?

Киснет. От всей души прошу прощения, доктор, если я чем-то помешал... Разумеется, мы все отлично представляем себе важность вашей работы...

Доктор. Вот как? В клинике существуют определенные пра­вила, и им надо подчиняться...


Киснет. Ну, конечно, доктор, конечно! Очень прошу меня из­винить... но, понимаете, тут особый случай, деликатнейший, если позволите, вопрос...

Доктор. Почему же его нельзя было отложить на более удоб­ное время? Есть определенные часы, когда больные прихо­дят с жалобами на других. Уж вам ли этого не знать, ми­стер Киснет,—вы достаточно часто пользуетесь этой воз­можностью.

Киснет. Но в подобных делах, доктор, иной раз приходится, знаете ли, ну... жертвовать порядком ввиду конспирации... то есть, я хочу оказать, не нужно, чтобы меня здесь ви­дели, а? Иначе, доктор, какая цена нашим беседам? В конце концов, ведь я же исключительно для блага кли­ники...

Доктор. Ну хорошо, хорошо. В чем же теперь проштрафилась миссис Летузель? Надеюсь, больше она ничего не присваи­вает? Я распорядился повесить замок на коробку для сбо­ра в пользу жертв детского паралича. Там что, еще нет замка?

Киснет. Да нет, доктор, кажется, есть... но я сегодня не на­счет миссис Летузель. Насчет мистера Горлопэна.

Доктор. А этот что?

Киснет. Понимаете, она все еще у него. Он с ней гуляет.

Доктор. В клинике?

Киснет. Не совсем... но...

Доктор. На территории?

Киснет. Если уж совсем откровенно, доктор, я не уверен...

Доктор. Мистер Киснет, я не вижу причин, почему мистеру Горлопану не держать буль-терьера или собаку любой дру­гой породы — при условии, что соблюдается запрет про­водить ее в клинику. Если вы не можете доказать, что этот запрет нарушается, то, пожалуйста, не отнимайте у меня время, оно мне дорого, понимаете? Больше ничего? Питанием они довольны? По-моему, в клинике слишком ворчат и брюзжат, а мне никто ничего не рассказывает... Такие вещи надо знать. Так что же?

Киснет. По-моему, миссис Гнилль норовит забраться иногда в кладовку, когда никто не видит. Миссис Летузель гово­рит, что у нее под матрацем спрятана банка клубничного варенья, но я думаю — это едва ли.


Доктор. Ну, банка варенья ей не повредит, хотя это может послужить дурным примером... Хорошо, мистер Киснет, на сегодня достаточно. Отправляйтесь завтракать.

Киснет. Доктор, но я еще хотел...

Доктор. Завтракать, завтракать, мистер Киснет. У меня еще куча дел...

Киснет. Вы спрашивали про миссис Летузель. Так вот, тут дело нечисто, доктор. Вы знаете, кто она? Кто такая эта старуха? Она... она — шпионка!

Доктор. Шпионка?

Киснет. Вот именно!

Доктор, эта старушонка —

просто жадная шпионка,

все высматривает ловко,

все выведывает тонко!

Она хочет пронюхать, доктор, насчет этого самого... (Не­определенным жестом указывает вокруг и на занавес, где убрано лабораторное оборудование.)

Доктор. Нельзя ли человеческим языком?

Киснет. Тес! Я скажу вам на ухо. (Шепчет.) Она... хочет... узнать... над чем... вы... работаете!

Доктор. Возможно. Ну и что?

Киснет. Как «ну и что»? Мы, конечно, представляем себе важность вашей работы...

Доктор. Откуда?

Киснет. То есть как?

Доктор. Откуда вы знаете, что моя работа такая важная?

Киснет. Как же... Это, доктор, само собой. Я вот на днях го­ворю мистеру Эльфику: «Доктор Эхянокук, говорю я ему, его, что называется, светлая голова, мистер Эльфик. Подлинный ученый. А чем он занят у себя в лаборатория, го­ворю я ему, этого мы ни в жизнь не поймем, хоть два­дцать лет будем думать. Где нам!» Вот и выходит, что это одень важная работа.

Доктор. Гм...

Киснет. Между нами, доктор...

Доктор. Вот что, мистер Киснет. Вы говорите уже целых де­сять минут и не сказали абсолютно ничего. А между тем вы сорвали мне опыт! Я хотел бы на длительный срок быть избавленным от вашего общества! (Уходит.)


Киснет. Эх, досада. Что называется, неприятный поворот. Но это еще ничего не значит, вот что я вам скажу. Ого! Конечно, нет. Случается и мне открыть этому доктору кое-какие примечательные истины. Можете не сомневать­ся, он мне цену знает. (Поет.)

Дни Джеймса Киснета к вечности близки,

и лишь один пылает в нем огонь:

хочу, чтоб извивались дураки,

когда я зажимаю их в ладонь!

Ой-ой! А это что? (Замечает лежащий на полу лист бу­маги, выпавший из тетради доктора во время замеша­тельства с опытом. Подбирает его.)

Доктор обронил свои... Э-ай, доктор! Доктор! Доктор, вы обронили свои... Не слы­шит. Далеко. Ну и отлично.

(С каждым словом голос его звучит тише, переходит на шепот.)

Только какая от этого польза — ума не приложу. Значки какие-то, расчеты, арифметика, алгебра всякая, расчерчено, зачеркнуто, чего эти врачи пишут — никогда не разобрать... «Оптимальный возраст и предварительно определенный минимум возраст­ного снижения... тридцать, сорок лет, пятьдесят...». Список какой-то... ого! «Летузель, Гнилль, Горлопэн, Эльфик»... гм, «Киснет». Не знаю, что это, только, наверно, гадость ка­кая-нибудь. Но здесь их фамилии тоже, не только моя. Ну что ж. Береженого бог бережет. Бумажку спрячем.
Входит санитар Робинсон.

(Поспешно прячет бумагу в карман пиджака.) А, мистер Робинсон! Что-нибудь потеряли? Или забыли здесь? Нет-нет, я ничего не видел... но я посмотрю, посмотрю, ха-ха-ха!.. Всего наилучшего!

Санитар уходит.

Здесь опасно. Надо убираться. Пойду-ка поищу Летузель, посмотрю, что сегодня затевает старая перечница. Может, удастся чем-нибудь поживиться. Ха-ха-ха!.. Кто знает...

(Уходит, напевая.)

Хочу, чтоб извивались дураки,

когда я зажимаю их в ладонь!
Сцена вторая

Голос из репродуктора: «Мистер Эльфик, мистер Эльфик, вас просят в кабинет старшей сестры. Мистер Эльфик, пожалуйста, войдите в кабинет старшей сестры». Появляется миссис Летузель, она катит инвалидное кресло, в котором сидит миссис Гнилль.


Гнилль. Нет, нет... Вовсе нет.

Летузель. Уверяю вас, дорогая.

Гнилль. Вы ошибаетесь.

Летузель. Выходит дороже.

Гнилль. Нет.

Летузель. Право, гораздо дороже. К тому же индийский по­лезнее. В нем меньше танина.

Гнилль. Как вы сказали?

Летузель. Я говорю, дорогая, в индийском чае мало танина. Китайский чай разъедает.

Гнилль. Разъедает?

Летузель. Внутренности, дорогая. Он очень едкий.

Гнилль. Да?.. Я говорила с доктором Эхинокуком. Он сказал, что раз хочется — можно пить китайский. Он сам так ска­зал. Я люблю китайский чай.

Летузель. Но это гораздо дороже.

Гнилль. Пусть.

Летузель. Хорошо, я позабочусь. На будущей неделе... кста­ти, дорогая, вас не затруднит поставить вот тут подпись? (Вынимает бумагу и авторучку.)

Гнилль. Ах ты, господи... Ну, что там?

Летузель. Просто подпись, вот здесь. И все. Надо, чтобы ва­ши англо-абиссинские акции были как следует консолиди­рованы.

Гнилль. Были — что?

Летузель. Консолидированы, дорогая. Если мы намерены тратиться на китайский чай, то надо обеспечить нашим капиталовложениям надежный уровень консолидации, верно? Подпишите вот здесь, дорогая.

Гнилль (вздыхая). Да... да...

Летузель (поет, обращаясь к публике).

Она за век тысчонку накопила


не из нужды—­из жадности унылой.

А после смерти за казенный счет

ей узенькую выроют могилу!

(Прячет документ.) Вот так, дорогая... чудесно. С вечер­ней почтой отправим это вашему поверенному. Я и пись­мо для него заготовила. (Показывает конверт.) Будете чи­тать? Речь идет о ваших квартальных отчислениях док­тору Эхинокуку, он этим летом повысил плату, вы слы­шали?


Гнилль. Неужели?.. Вот горе, ведь это, конечно, из-за доро­гого чая... Нет, нет, миссис Летузель, не хочу читать. Еще расстроюсь... Подписаться?

Летузель. Да, дорогая, если не трудно. Вот здесь.

Гнилль (со вздохом). Да... да...

Летузель (поет, как раньше).

Она за век тысчонку накопила


не из нужды - пить чай она любила.

Пусть после смерти за казенный счет

ей чайник мраморный поставят на могилу!

(Складывает письмо, кладет в конверт, но конверт не за­печатывает.)

Гнилль. Не знаете, мистер Эльфик навестит меня сегодня?

Летузель. Откуда же мне знать, дорогая? Обычно приходит, должно быть, и сегодня прибежит... Да, между прочим, вы забыли сделать взнос в фонд помощи жертвам дет­ского паралича. Доктор Эхинокук настаивает, чтобы мы регулярно вносили деньги. (Из складок одежды извлекает продолговатую коробочку с прорезью и протягивает ее миссис Гнилль.) Полкроны, дорогая.

Миссис Гнилль долго роется в огромном ридикюле, нахо­дит монету.

(Пока длятся эти поиски, поет.)

Она за век тысчонку накопила

не из нужды - и не для деток милых,

но пусть хоть грошик бросит в эту щель:

копилка все же лучше, чем могила!

Благодарю вас, дорогая. Устали? Вижу. Надо немного от­дохнуть. Закроем глазки... Вот так... (Увозит ее.)



следующая страница >>