reforef.ru 1 2 ... 6 7
Глава вторая

ФОРМЫ РИТУАЛЬНОГО КОНТАКТА РЯЖЕНЫХ С НЕРЯЖЕНЫМИ
Вступление

Вовлечение присутствующих на посиделке в действие ряженых и непосредственный контакт с ними выглядит как процесс беспорядочный, стихийный, подчиненный общей интенции, но не какой бы то ни было системе. С одной стороны, это верно: разного рода “приставание” к зрителям входило в кодекс праздничного поведения наряженников, и для того, чтобы ударить, запачкать, напугать человека из публики, никаких особых предписаний не требовалось. С другой стороны, абсолютизировать спонтанность этих, часто - достаточно агрессивных действий, направленных на “публику”, было бы грубой и “принципиальной” ошибкой. Л. М. Ивлева неоднократно писала о коварности соблазна поддаться собственному первому впечатлению или заверениям самих участников ряженья, согласно которым выбор персонажей, сюжетов сценок, способов и приемов ряжения всякий раз был экспромтным полетом фантазии, все происходило по принципу “кто во что горазд”. “... Такая психологическая установка, превратившаяся в общее место многих описаний, заставляет нас усомниться в достоверности подобных выводов: они плохо согласуются с конечным результатом ряженья. Мир персонажей, который в сообщениях этого типа утверждается как хаотичный и неканонический, на самом деле всегда оказывается замкнутым, более или менее тождественным самому себе” [Ивлева, 1994: с.2291]. Эти слова можно с полной уверенностью отнести к характеру ритуально-игрового взаимодействия ряженых со зрителями: в своих формах и особенностях осуществления контакт окрутников с неряжеными на посиделке был достаточно строго регламентирован обрядом. Это, в свою очередь, заставляет задаться вопросом, существовало ли между видами контакта определенное распределение обрядовых функций, т. е. можно ли говорить об устойчивости ритуальной семантики каждого из них.

В настоящей главе, которая будет посвящена описанию этих видов контакта, мы постараемся отразить, во-первых, внешние, “технические” характеристики осуществления каждого из видов контакта, во-вторых, спектр игровых значений этих действий, в-третьих, возможные интерпретации их обрядово-магической и символической семантики, в-четвертых, роль в реализации предполагаемых ритуальных функций тех игр, в которых данный контакт используется, в-пятых, тенденции к сочетанию этой формы контакта с другими или замещению ими.


В исследовательской литературе о ряженье встречаются попытки перечисления конкретных видов прямого контакта наряженников и зрителей. К примеру, Н. И. Савушкина пишет о таких элементах поведения окрутников, как “качанье, битье присутствующих <...>, обязательные поцелуи и т. п” [Савушкина,1976: с.65]; Л. М. Ивлева в одной из ранних работ говорит об “ударе палкой, плеткой, обливании водой, обмазывании грязью” как о действиях, “на которых основано большое число святочных и весенних драматических игр” [Ивлева,1974: с.32]. В монографии о ряженье Л. М. Ивлева затрагивает один из важных аспектов этих действий наряженников, а именно их направленность на стяжание “зрительской активности”. “Маскированные пугали собравшихся, подхватывали их в пляске, наносили им удары, стегали их плетью, пачкали, высмеивали или задирали иным способом. Все это составляло специфический круг действий окрутника, способных спровоцировать ответную реакцию аудитории - смех, страх, мгновенный взрыв активности” [Ивлева,1994: с.127]. Здесь формы “общения” ряженых со зрителями рассматриваются прежде всего как способ вызвать деятельную или эмоциональную реакцию последних, включить их в действо (каковая функция действительно имела место), но не как композиционная и ритуальная основа каждой такой совместной игры. По этой причине не упомянуты многие формы ритуального контакта, (например, поцелуй и обливание водой), зато присутствуют некоторые характеристики поведения ряженых с точки зрения преследуемой цели, а не средств, которыми эта цель достигалась (“пугали”, “задирали иным способом”). Так что перечень видов контакта ряженых с неряжеными оказывается отнюдь не полным. При этом здесь впервые появляется упоминание о речевом действии (“высмеивали”) именно как о действии направленном на неряженых участников обряда, тогда как в предшествующей литературе о ряженье было принято отказывать слову в самостоятельном значении для поведения окрутников2.

Материал публикаций и известных нам полевых записей, характеризующий разные региональные традиции, позволяет выделить восемь различных форм контакта ряженых с неряжеными: битьё (истязание), поцелуй, фаллический контакт, вербальный контакт, обливание, пачкание, нерасчлененный эротический контакт (задирание подолов, хватание, щипки, обнимание и т. п.) и кормление. Перейдем к более подробному рассмотрению каждой из них.

2-1. Битьё.

Наиболее распространенной формой конакта ряженых с неряжеными является, безусловно, удар3. Окрутники бьют зрителей палками, плетками, кнутами, прутьями, импровизированными бутафорскими цепами или удочками (длинная палка с привязанной на конце веревкой, которую в свою очередь венчает лапоть), трепалками для льна, специально изготовленными “жгутами” (скрученные полотенце или пучок длинной соломы с узлом на конце), рукавами рубахи с завязанными в конце камнями, наконец, просто руками. Проиллюстрируем хотя бы отчасти этот внушительный перечень.

“Сделают таку занавеску в углу где-то, там робята сидят с такими нагайкима. А там нашево брата затаскивают, девок и начуметят им” [Альбинский, Шумов: N 51].

“Гуляющие в избе парни вынимают тогда заранее приготовленные соломенные жгуты и бьют девок со словами: ”С кем быка ела?” [Завойко: с.201].

“А рыболов “рыбу висит” - кол`ышкой свистнет тибе, некоторые и пнут” [Альбинский, Шумов: N 19].

“...Лопатка такая большая - ну, раньше она была тряпалка, вот как лен тряпали-то, вот. <...> Боже ты мой, думаешь, ну щас убьет. Так по заднице - раз лопаткой” [Лурье,1995-РЭФ: N 12].

“...Рыболов, на санках его волочат, а он в ноги-те тычет сковородником ле, ухватом” [Альбинский, Шумов: N 20].

“К кузнецам тоже, как к торгованам, должны были выходить все ребята. Кузнецы не били их кнутами, а драли за волоса, давали в голову кулаком тумака, более или менее горячего” [Преображенский: с.192].

“<...> А тут два шерстобита. <...> Тоже с плетями, с маленькими. Кто с ремнем - так это: баловство! Ну, понасерке другова и ожгут хорошо!” [Альбинский, Шумов: N 32].

Действительно, не многие этнографические описания обходятся без упоминания об ударах, наносимых ряжеными публике. Участи быть битым не могли избегнуть не только присутствовавшие на посиделках парни, девушки и дети, но и все те, кто сопровождал процессии маскированных или попадался под руку ватагам наряженников, пришедших на уличное гулянье. “Интересной чертой обрядности, проявляющейся в некоторых вариантах, - пишет исследователь ряженья Б. М. Яцимирский в статье о малороссийском новогоднем представлении “Маланка”,- является то, что ряженые, вооружившись длинными палками (“тычками” <...>, ”игрой”, <...> ”гарапником”), угощают ударами прохожих, особенно девиц” [Яцимирский: с.66].


В улично-обходном варианте обряд происходил по схеме, абсолютно отличной от сценария святочного посиделочного игрища, и внешне сходные элементы поведения ряженых в одном и в другом случае зачастую имели различный характер и неодинаковые обрядовые функции. Это касается и битья наряженниками неряженых. Выявляя различия (их, на наш взгляд, три), попытаемся увидеть специфические черты и функции посиделочного окрутницкого битья.

Первое связано с семиотическим статусом удара, не одинаковым в уличном и посиделочном ряженье. Дело в том, что если группа ряженых не только расхаживала по селу, но и разыгрывала какое-то представление (это могло происходить как в домах жителей, так и на улице), то удары все же наносились присутствующим не в момент спектакля, а по ходу “процессии”. Поэтому “награждать” ими встречных могли разные персонажи и когда им вздумается: этот акт не был мотивирован ни ролью окрутника, ни моментом сценического действия. Видимо, поэтому в описаниях святочных шествий ряженых или посещений ими уличных сборищ обычно не указывается, какой именно персонаж орудует плетью, палкой или “пугой”. Более того, очень вероятно, что приставать к прохожим, пугать и бить их могли одновременно несколько по-разному маскированных фигур: “На Новый год ряженые появляются “на музыки”, после чего, разбившись на группы, ходят по селу , пугая длинными батогами прохожих и выпрашивая подарки” [Яцимирский: с.51].

Очевидно, что мотивация такого битья могла иметь только ритуально-прагматический характер и на позднейшем этапе существования обряда, разумеется, была уже утрачена народным сознанием. И если даже за кнут год из года брались определенные персонажи, в то время как остальным это было не свойственно (что, возможно, просто не отмечалось этнографами), то такая избирательность могла опираться только на традицию, но не на логику игры, то есть, по сути, подчиняться тем же магическим мотивациям.

В посиделочном же варианте святочного обряда удар - как и сам окрутник, и каждая деталь костюма и снаряжения персонажа, как и каждое его слово и действие - получал свою “роль”, свое конкретное игровое значение. А поскольку битье неряженых было одной из самых распространенных, излюбленных традицией форм ритуально-игрового контакта, то спектр его сценических ипостасей весьма значителен: это и продажа (отмеривание) ткани, и ковка металлических изделий, и подковывание лошади, и получение платы за услуги или товар, и печение блинов, и кормление присутствующих рыбой, и клеймение деревьев в лесу, и отбивание шерсти, и валяние валенок, и многое другое. (Об общем мотиве многих игр с битьем см. в разделе 2 главы 3).


Удар ряженым неряженого получает в посиделочном обряде статус игрового знака, наравне с другими видами ритуального взаимодействия между ряжеными и зрителями, наравне с другими элементами формы обрядового действа. Такого положения вещей не нарушают прецеденты, когда удар как бы ничего другого в игре не подразумевает, кроме собственно удара, что возможно в следующих трех случаях.

Во-первых, в ряде игр невольного их участника стегают, чтобы заставить его исполнять требование ряженых: отвечать на их вопросы, целовать кого-то из окрутников и т. п.:

“<...> Отворачиваюсь. А меня плеткой: “Стой ровней! Говори смелей!” [Лурье,1995-РЭФ: N 63];

“<...> “Ты ему давала?” Если котора не сказыват, шо давала, дак дуют иё этима... свиты такие из соломы, с кулак толщины, плети” [Альбинский, Шумов: N 52].

Во-вторых, участник игры иногда получает побои, якобы предназначенные не для него:

“Животное [верблюд] заскакало снова; мужик захохотал; но погонщики вдруг вздумали усмирять животное, чтобы оно не скакало, и начали бить кнутами не животное, а всадника. Тот было думал соскочить, попробовавши кнутов, но проклятый верблюд оказался с двумя крепкими руками...” [Преображенский: с.194]

Наконец, в-третьих, часто удары перепадают зрителям “случайно”, т. е. само действие персонажа будто бы вообще не предполагает никакой направленности на зрителей:

“Сделана палка такая длинная. <...> Палка такая тоненькая, на нее веревочка завязана, на нее маленькая палочка. А рыбу как ловят: ну, стоять, ждуть... раз - стукнут по кому-нибудь, раз, удит - опять стукнет, опять удит... Девки караул кричат, бегают”4.

“В длинном чем-то [поп], и крест, и кадило [в руках]. <...> И там обязательно гнилушка какая-нибудь или что наложено, чтоб дымило. И вот он старается так еще, чтобы подальше махнуть кадилом”5.

В первом из этих случаев битье обыграно и на самом деле целиком укладывается в игровую ситуацию: это своего рода “пытка”, посредством которой судящий пытается заставить говорить подсудимого - в этом и состоит роль ударов. В двух других ситуациях немотивированным остается то, что мишенью для ударов окрутника становятся зрители, но сам акт битья, предназначенного игровым сюжетом для “усмирения животного”, сами движения ряженых, производимые в процессе “забрасывания удочки”, “махания кадилом” и т. п., также вполне соответствуют предлагаемому сюжету. Даже тогда, когда ряженый и по ситуации игры производит удар, или же последний остается как бы вне игровой ситуации, битье все равно всегда имеет какое-нибудь игровое значение, иначе говоря - никогда не равно самому себе. Именно это принципиально различает знаковые возможности и задачи удара в уличной и посиделочной формах обряда.


Второе отличие связано с композиционной ролью удара. В уличном ряженье избиение публики - не более чем один из элементов агрессивного поведения окрутников. Ряженые уличной процессии прыгают, шумят, пугают, раздают тумаки. Такая ситуация возможна и на святочной вечеринке, но лишь при первом появлении маскированных или при немотивированно агрессивном поведении какого-либо персонажа, кидающегося на всех зрителей “без разбора”. В большинстве случаев, когда удар является основной формой контакта ряженого участника обряда с неряженым, он (как и иной контакт, о чем см. выше) становится композиционным центром игры или, в случае циклического построения, каждого из повторяющихся ее фрагментов. Всякий раз, когда включаемый в игру должен быть бит, он как бы именно для этого и бывает включаем: “угостив” ударами, его сразу отпускают. Такие игры присутствуют в каждом из известных нам региональных репертуаров. В смоленской и торопецкой традициях это блины (в Торопецком районе - одна из самых распространенных игр), в камско-вишерской - лешаки, кузнецы, котовалы, шерстобиты и барин, в кадниковской (Вологодчина) - торгованы и кузнецы. Приведем две иллюстрации.

“От, берет за руку, за руку берет всех по очереди и хлопает сзади по заднице, блины пекеть”6;

“<...> Придут сейчас брюшинника, с им два котовала. <...> Подходит девка: “Мне-ка из четырех фунтов скатайте!” Ей четыре раза плетью... <...> Та уходит к котовалам, на западню, у голбца. Там иё валят и начинают “катать валенки” из иё. Брюшинник: “Следушший!” Подходит парень: “Мне из шести фунтов!” <...> Ему дадут шесть раз плетью, палачи-те! <...> Он уходит к котовалам. Ево там “катают” едак: буткают кулаками. <...> Каждый должен все это протти, обязательно!” [Альбинский, Шумов: N 34].

Особенно ярко иллюстрирует это довлеющее ритуальной задаче игры положение удара-контакта одна из игр репертура Ветлужского уезда Костромской губернии, персонаж которой называется кулашником (накулашником), а все действие состоит в наделении ударами подводимых к нему девушек:


“Парень накидывает на себя с головой полог как саван и оставляет свободной только одну руку. В один из верхних углов полога “в кулак” навязывает ошметков (старых лаптей), тряпиц и даже камушков. Другой парень (не ряженый) подводит по одной девке, каждую задом к накулашнику, а этот последний “рукой смотрит, где куна (зад)” и бьет по заду с довольно большой силой. Когда побьет всех девок - уходит [Завойко: с.199-200].

Ритуальная значимость удара как бы подчеркивается здесь самим названием персонажа (ср. гоготун, пугакало). Это же, кстати, создает и игровую мотивировку битья: девушку бьет не просто барин, рыбак, шерстобит и т. п. - а как бы специально для этого предназначенное существо, своего рода демон истязания.

Итак, в отличие от уличного ряженья, в посиделочном обряде удар является не просто необходимым атрибутом карнавального поведения, но и одним из основных структурных компонентов ряда игр, а следовательно, одной из обязательных форм (наряду с другими видами контакта) реализации ритуальных задач.

С вышесказанным непосредственно связано и третье отличие посиделочного битья от уличного, касающееся семантико-функционального аспекта. Ученые по-разному объясняли значение обрядового удара, в частности и святочного битья, хотя в основном их интересовало свадебное. Одна из первых трактовок принадлежит А. Н. Афанасьеву, который, в соответствии со своими взглядами, предлагал метафорико-мифологическую интерпретацию. Ход его рассуждений таков. “Ломаная линия сверкающей молнии уподоблялась извивающейся змее или веревке...” [Афанасьев: т.I, с.282]. Этой молнией-бичом бог-громовник разгоняет враждебных демонов. Воспоминание об этой “Перуновой плети” исследователь и видит в обрядах и обрядовом фольклоре. “Потрясая бичом, бог-громовник вступает в брачный союз с землею, рассыпает по ней семя дождя и дает урожаи. Этим древним представлением объясняется, почему в свадебных обрядах плеть получила такое важное значение: дружка, обязанный охранять молодую чету от нечистой силы, сопровождает свои заклятья хлопаньем бича...” [Афанасьев: т.I, с.284]. Как видим, А. Н. Афанасьев смешивает апотропеическую и карпогоническую функции удара, точнее связывает их как тактическую и стратегическую: чтобы обеспечить плодородие, нужно обезопаситься от демонов, и это достигается ударами плети.


следующая страница >>