reforef.ru 1 ... 31 32 33 34 35


Лопаясь один за другим, их пятна гасли под всей гармошкой крыши, но серые тени все так же бестолково метались под снегом, делая рывки в сторону очередного рвущегося и гаснущего пятна, и все так же разворачивались на полпути.

Земля не хочет их крови. Земле не нужна такая кровь. Ладно. Сейчас…

Тяжело встав со ступенек крылечка, человек побрел вдоль строя разноцветных нарядных коробок. Он шел не глядя по сторонам, словно до смерти надоевшим маршрутом, а через несколько модулей повернул и скрылся в проходе.

Когда человек вернулся, сгибаясь под тяжестью квадратной пластиковой емкости, часть разорвавшейся крыши уже зацепили найденным на хоздворе хамвиком и сдернули с груды тел. Перемешанная с обломками мебели куча мяса исходила паром и звуками, от которых сдавливало горло. На снегу, в стороне от кровавого пятна столовой лежала неподвижная шеренга с руками на голове, с головы до ног мокрая от крови. Было видно, что, повыдергав оттуда живых, никто не решается закончить дело.

Человек опустил пронзительно-голубую емкость на край протяжно загрохотавшего листа профнастила и запрыгнул сам. Оттащив емкость к самому дальнему углу, с натугой поднял ее и начал лить какую-то желтоватую жидкость в щели между мятыми листами, в разбитые световые проемы, словом - всюду, где можно было достать шевелящихся и стонущих под этим куском крыши. Тщательно пролив то, что оставалось под неубранным куском крыши, человек спрыгнул вниз. Обнеся гулко глыкающей струей открытую часть, он бросил в кучу пустую емкость и ушел.

Вернувшись со второй емкостью, Ахмет заметил, что на плац выползли все и теперь молчаливо наблюдали за его действиями. До него не было дела лишь сидящим в ряд на крыльце пулеметчикам: кто-то перетягивал им руки, фиксируя к каким-то дощечкам.

Еще он заметил, что люди в отходняке, какой бывает после не самого тяжелого боя, когда люди еще не превратились в ни на что не реагирующие манекены, но уже ничего не соображают и готовы без эмоций прострелить башку повару, плеснувшему мимо котелка, или сесть и заплакать прямо посреди расположения, никого не стыдясь.


Поливая скользкую массу, Ахмет уголком глаза следил за Серегой с тремя авторитетными семейниками, отделившимися от остальных и припершимися к куче с явным намерением что-то перетереть.

Х-ху… Фу, как воняет, а. Хуже кровищщи. Ну, и че дальше-то? Кому стоим, братъя-акробатья? Или че, свежим воздухом подышать пришли? Ну стойте, хули. Место не куплено… Так, куда остаточки? А вот сюда…

Когда в емкости осталось два-три литра, Ахмет, оскальзываясь и балансируя на мягком, вылез и поставил емкость на снег, ушел в ближайший модуль и вскоре вернулся с нарядным чехлом от матраса, набитым попавшимся в модуле тряпьем. Вылил в чехол остатки, потоптал, чтоб пропиталось, зашвырнул на шуршащую и стонущую кучу вторую емкость.

Оглянувшись по сторонам, ничего подходящего на роль палки не нашел. Поднял со снега винтовку и поджег нелепый тряпочный куль, подвесив на винтовочном стволе. Начало коптить, видно, среди тряпья попалось много синтетики. Немного подождал, пока не затрещало, размашисто покрутил на стволе - и, едва куль с ревом выпустил тускло-оранжевое коптящее пламя, запустил огненный шар в центр ковра из едва заметно шевелящегося месива.

Не дожидаясь, пока разгорится, Ахмет бросил винтарь обратно к трупу Райерсона, вернулся на крыльцо и тяжело опустился на ступеньку, копаясь в кармане, - все. Теперь все. Бобик сдох. Покурить да пойти; пора. Роздано все. Мои мертвецы могут теперь ходить не опуская глаз - сейчас огонь разгорится, и в нижний мир свалится целый батальон ответки, выставленной за их смерть. Что мог, то сделал. Спите спокойно.

Пыхнуло, над оставшимся куском крыши взвился багровый язык. Из пламени понесся дружный визг…Откуда че берется, ишь ты. Вроде три 12.7 по вам долбило, ан ни хуя, много живых-то. Сроду б не подумал… - усмехнулся человек, выпуская пышный на морозе дым и прислушиваясь к захлебывающемуся визгу из жадно трещащего пламени. -…Мои тоже визжали, когда им выжигало мозги вашей ебаной элетрической хуетой. А вы сидели в теплых вагончиках и жрали пиво. Вы заставили моих умереть - это хуй с ним, война, бывает. Если бы их просто убили, то и я бы вас просто убил. Но вы заставили их визжать перед смертью, а они этого ну никак не заслуживали. Они были людьми, а не мусором, как вы. Теперь ваша очередь визжать, твари. Так что давайте погромче, а я послушаю…


– Слышь, Старый. - От народа отделился Сытый и подошел поближе к зачарованно смотрящему на огонь Ахмету. - Мы… Ну, короче, ты перебарщиваешь. Так не воюют. Нельзя так.

– А я не воюю. Я убираюсь, - обернулся Старый, и мужика, только что принявшего на душу полсотни покойников, ощутимо повело: из глаза Старого его окатило всем, чего Сытый успел перебояться за всю жизнь. - Ты понял, сынок? На моей земле грязь. Я ее убираю, - Ахмет помолчал, удержав на языке простое объяснение, которое людям, живущим человеческим, приводить бессмысленно. - Воюют с людьми.

– Че теперь, и этих живьем сожжешь?

– Кто хочет, идите да дорежьте. Мне похуй.

Серегины семейники стояли, мрачно глядя по сторонам. Никто не дернулся, и Ахмет, стараясь придать голосу нейтральное выражение, бросил:

– Че, неохота? Тогда не ебите мозги.

– Может, тогда и этих сам кончишь? - уже не скрывая страха и ненависти, спросил Сытый, кивнув на неспокойно лежащую шеренгу. - Раз уж тебе все похуй?

– Давай я кончу, - безразлично согласился Старый, и парня отчетливо передернуло.

– Только не здесь. Выведи, - процедил подошедший Серега, сдерживая желание поднять винтовку и прострелить эту одноглазую башку с нечеловеческим глазом, в котором слишком уж хорошо отражается пламя. - Пошли, Сытый, ну его. Пусть че хочет, то и делает.

Раздавая приказания, возясь с обезручевшими пулеметчиками, Серега с трудом удерживался, чтоб не обернуться и не поглядеть на Старого, подымающего пленных и притворно сердитым гавканьем строящего их в колонну по два. Глянул только тогда, когда скрип снега под ногами колонны замер где-то среди модулей, по ту сторону плаца. В горле немедленно вырос колючий кулак, и Серега сорвался с места, на ходу крикнув недоуменно вскинувшимся семейникам:

– Отойду на пять минут. Провожу…


Пробежавшись до края модульного городка, Серега догнал медленно ползущую колонну. Заслышав его шаги, Старый рявкнул на пленных и встал, непроницаемо глядя на запыхавшегося Сережика.

– Ты че?

– Я… Ну, проводить тебя немного… - неожиданно для самого себя сказал Серега. - Мало ли че…

– А. Ну, проводи. Если есть тако желанье. Че там, здорово пацаны переломались?

– Токарь хуже всех. И пальцы, и обе кисти вдобавок. Как стрелял, хуй его знает.

– Он твердый пацан, Сереж.

– Только сыкловитый больно…

– Ну, у каждого свои тараканы. - Сереге показалось, что Старый имеет в виду и себя и мягко пеняет Сереге за его нетерпимость. - А вообще, молодец, что догнал. Я тут забыл тебе кое-что сказать.

– Старый, я не…

– Обожжи. Дай сказать.

– Ладно, все.

– Сереж, у этого, Иудушки нашего, - Ахмет махнул стволом в сторону оставшегося позади плаца, имея в виду труп аэнбэшника, и Серега понял, о чем речь, - по карманам прошвырнись. Еще. В двух проходах от угла, третий по леву руку, такой же домик. Там двое. Еще с десяток в подвале, там, где ты караул грохнул. С теми поаккуратнее, это солдаты, сперва гранатами их. Обязательно гранат найди. Два километра в ту сторону - расположение, должны стоять такие же частники, как вчера, колонна-то, не забыл? До взвода. Че у них щас там, я не чую. Если шуметь не будешь, к вечеру сами придут. Где встречать, думай сам. Понял, все?

Ну почему всегда так? Почему ничто хорошее даже на минуту не задерживается на свете! А говну и крови - наоборот, конца-краю не видать… Ведь этот мужик, который, считай, минимум трижды сделал так, что Серега теперь живой, от которого он никогда не видел ничего, кроме хорошего, сейчас уйдет и никогда не вернется - Серега ясно чувствовал это. Ну зачем, зачем он становится каким-то… хуй его знает, что это, но такого его все боятся и хочется поскорей пристрелить, когда отвернется. Ведь может же он быть нормальным, как всегда! Вот сейчас, хотя бы. Ну зачем…


– Да. - Серега стоял перед Ахметом, силясь затолкать обратно лезущий из горла комок. - Понял. Спасибо, Старый.

– Держись, щегол. Не ссы никого. Давай. - Старый отвернулся и поплелся за тронувшейся колонной, смешно переваливаясь с ноги на ногу.

– Старый! - не выдержал Серега, и от принятого решения сразу стало немного легче. - Погодь! Я с тобой!

Поравнявшись со Старым, Серега поплелся рядом, отбрехиваясь от укоризен за оставленных без команды семейников.

– А, это. Еще знаешь че, пацанам твоим жопу подтирать никак будет, а кого просить… Токарь вон точно не станет. Ты это, скажи, чтоб доску обстругали и на козлы у очка ее. Мы так делали раненым. Тряпку кинут, он жопой поелозит, и рук не надо. Хуево напрягаться, просить кого-то.

– Обязательно. Спасибо, Старый. Я б хуй додумался…

– Думай о людях, щегол. Тогда не сразу пристрелят. Смотри, чтоб обстругали хорошо. Стеклышком лучше…

– Ладно… Э, вы че, суки! Э!!!

Растянутая глиста колонны остановилась, сморщившись в сокращающуюся кучку - было видно, как пленные пытаются покинуть первый ряд, не желая попадаться на глаза поднявшим стволы конвоирам. Зато кто-то покинул строй, размашисто растолкав мешающих выйти. К конвоирам решительно направлялась баба с прической совсем как у когда-то мелькавших в Городе панков - кровь склеила ее длинные волосы в какое-то невообразимое сооружение.

Сережик упреждающе поднял винтовку в лоб чокнутой, но Ахмет опустил его ствол - баба не дурила, она вполне нормально свихнулась. Он ясно чувствовал, как превратившиеся в один организм пленные замерли в ожидании развязки, как хищно их внимание ловит нюансы реакции конвоиров. Баба, направлявшаяся к ним с безумной улыбкой, была бы смертельно опасна, будь Серега сейчас один. Такой вполне под силу убирать пули со своего пути, а в ближнем бою с безумицей у Сереги шансов нет. Сияющие безумием глаза бабы красноречиво свидетельствовали о том, что сейчас Сереге пришлось бы бороться с человеком, открывшим в себе неизвестное, у баб оно открывается легче; особенно когда кто-то трогает их детей. Да, человек, какой бы он ни был, все-таки самое опасное творение природы, и нельзя спускать толпу со сворки, показывая ей такое. Такое надо ломать, тут же, не теряя ни секунды, забивать еще глубже, чем было до.


Хотя пленные вообще не при делах. Что они - так, кучка еще не убитого мяса. Это не они действуют сейчас, ими орудует, как пешками, нечто гораздо большее. Это Мир. Сила, поделившаяся с тобой своей частью, никогда не перестанет пробовать тебя на излом - и это всегда будет начинаться вот так же безобидно. Стрелять - слабость. Если толпа почувствует, все может перевернуться в одно мгновенье, у толпы нет памяти, ее надо побеждать всегда, каждым движением.

Ух как мы сверлим то… Крута, крута. Однако поздно, подруга, тебе к стенке пора… - Ахмет отделился от Сереги и незаметно обтек размашисто шагающую бабу слева, выставив руку поперек, чуть ниже шеи. Бабу снесло, как кеглю. Не давая очухаться, Ахмет крепко взял ее за липкий хрустящий ворот и быстрым шагом поволок в сторону кучки замерших пленных, с трудом преодолевая сопротивление глубокого снега. Остановившись в четырех-пяти шагах, Ахмет обвел взглядом их грязные лица, стараясь воткнуть взгляд в каждый широко распахнутый глаз.

Баба тем временем поднялась на четыре кости и замерла, словно раздумывая, впиться ли зубами в соблазнительно близкую голень врага или все-таки подняться и разорвать ему горло ногтями. Какое она приняла решение, узнать никто не смог - приклад кургузой винтовки вбил ее обратно в снег. Внимательно глядя на толпу, Ахмет перехватил винтарь двумя руками и принялся мощно долбить в район утонувшей в снегу башки. Вякнуть она успела только раз, утробно взвыв после первого попадания, на втором в снегу что-то глухо треснуло, и каждый следующий удар сопровождался все более сочным хрустом и чавканьем. Толпа, отступая с каждым ударом, сбилась в тесную группу, хоть никто больше и не старался спрятаться за соседа.

– Ком, суки, - угрожающе каркнуло существо, и пленные почти побежали и больше не пытались даже оглядываться.

Что Старый вновь стал таким, Сережик понял даже со спины: Старый не шел, а тек над снегом. Сохраняя четкость очертаний от пояса и выше, он потерял ноги, они казались мутным серым облачком, упрямо не дающим себя рассмотреть. Нет, следы оставались абсолютно нормальные, но Серега чувствовал, что что-то не так: взгляд стекал с маячившей впереди фигуры, словно на Старом исчезли неровности, ранее позволявшие взгляду цепляться за него и рассматривать.


На краткий миг Серега догадался, что смотреть - это тоже ни фига не просто, совсем как дышать. Чтобы вдохнуть и выдохнуть, тело проделывает такую сложную последовательность движений, что иногда, когда осознаешь, становится страшно - вдруг получится какая-нибудь маленькая, но сбивающая весь этот сложнейший порядок ошибка, и от этого весь огромный, сильный и хитрый человек окажется слабее мошки и беспомощно умрет.

Со зрением выходило то же самое. Тело Сереги поняло, что рядом есть целый мир, безбрежный и смертоносный, который тело до сих пор не замечало, смутно подозревая за мутным стеклом собственной слепоты лишь те фигуры, что приближаются к этому стеклу вплотную. Самое плохое, что об этих загадочных существах Серега совсем ничего не знал. Разве мало что значащие слова. Взять ту же Рыжую, о которой голове не было понятно ровным счетом ничего.

Тот факт, что, оставаясь невидимыми и недоступными, Они легко прикасаются ко всему на нашей стороне, напугал Серегу. Напугал не просто, а понастоящему: ведь Старый явно был Оттуда. Выходило, что он совсем не зря стал звать про себя Старого Этим… Может даже, что никакого Старого и нет и Кто-То Оттуда просто притворяется им. Тогда получается… - продолжить рассуждение было страшнее, чем играть со взведенной противопехоткой. Сереге казалось, что он падает куда-то внутрь себя, скользит во внезапно обернувшееся бездонной пропастью собственное нутро.

Чтобы как-то это остановить, он рванулся за Старым в попытке убедиться, что он все-таки не один из Этих, не грозное нечто из-за мутного стекла, разделившего надвое Серегин мир.

Но ближе оказалось еще хуже - догнав, Серега обострившимся вниманием на секунду сумел преодолеть маскарад и почуял, что заглядывает за декорацию - под рваной телогрейкой, из-под которой виднелась контрастно свеженькая натовская разгрузка, крутился какой-то непредставимо огромный водоворот, серебряный, черный и фиолетовый одновременно. Облившись холодным потом, Сережик выкатил глаза и остановился - разум его не мог принять увиденного, и ему потребовалось какое-то время, чтобы убедить себя единственным доступным человеку приемом - ничего не было. Мне показалось. Да, мне просто показалось, вот и все.

– Ты че, Сереж?

– Я… - выдавил белый Серега, но все же продолжил, чтобы не молчать: - А мы куда, Старый?

– На карьер.

Шагая за остро воняющей страхом толпой, Ахмет внезапно, на полувдохе, ощутил сокрушительный удар пустоты, мгновенно вытянувший его в морозную тьму, в которой мы все от рождения плаваем крохотными теплыми каплями. Дух перехватило, и сердце, трепыхнувшись, пропустило пару тактов, так что ему пришлось приложить изрядное усилие, чтоб не сбиться с шага. Бестолковая карусель никому не нужных событий, вертевшаяся перед его глазами с того самого дня, когда он вернулся в свой Город, куда-то исчезла - будто ее и не было.


<< предыдущая страница   следующая страница >>