reforef.ru 1

Андрей Пудков

В троллейбусе.
Было жаркое лето. Клинический ординатор второго года обучения, капитан медицинской службы Лифинцов, спешил в госпиталь, до начала рабочего дня оставалось 30 минут. Пути оставалось, - пять троллейбусных остановок. Посадка в троллейбус проблематична - желающих сесть гораздо больше, чем свободного места в транспорте. Пристроившись на ступеньках, капитан Лифинцов повернулся лицом к улице, а к толпе спиной. Водитель объявил следующую остановку, троллейбус натужено загудел, стараясь закрыть двери, и тронуться в путь. В этот момент, на самую нижнюю ступеньку, словно сказочная бабочка, впорхнула девушка. Двери лязгнули и закрылись, прижав новую спутницу к капитану. Он уперся руками в закрытую дверь, чтоб как-то отодвинуться и не давить на неё. Она была юна и прекрасна. Шелковисто спадающие русые волосы, нежная, почти детская, кожа, чуть вздернутый нос, пухлые алые губы, огромные серые глаза. В её лице было что-то наивное, детское, словно годовалый ребенок смотрит на мир широко раскрытыми от удивления и восторга глазами, длинные пушистые ресницы усиливали этот детский восторг. Зажатая между дверцей троллейбуса и Лифинцовом, она вскинула веки и посмотрела на него… капитану показалось, что что-то горячее, обжигающее проникло в самую его душу. Он растерянно засопел и попытался отодвинуться, но плотная толпа не дала ему это сделать. Троллейбус ехал, раскачиваясь на ухабах российских дорог, толпа пассажиров колыхалась соответственно профилю дорожного покрытия, капитана прижимало к юной пассажирке.

В салоне было душно, раскрасневшиеся лица пассажиров имели страдальческий вид, Лифинцов чувствовал, что капельки пота собираются по всему лицу и шее и скатываются, неприятно щекоча. Зажатая между Лифинцовым и троллейбусной дверцей девушка несколько раз попыталась занять более свободное положение, но ей это не удалось. Дальнейшее движение троллейбуса продолжалось с плотно прижатыми друг к другу молодым капитаном и юной девушкой. Каждая ухабина прижимала их сильнее. Лифинцов невольно начал разглядывать попутчицу внимательнее. Правильные черты лица, почти полное отсутствие косметики, легкое платье из тонкой ткани с широким воротом открывало верхнюю часть груди. Бюстгальтера на ней не было, полупрозрачная ткань облегала соблазнительные округлости. Сквозь ткань своей рубашки и её платья, кожей живота, в который упиралась грудь молодой девушки, Лифинцов ощущал волнующую упругость. “Интересно, - подумал про себя Лифинцов, - а какие у неё соски, наверное, крупные, выбухающие. Если их погладить, сначала пальцами, потом губами, если втянуть их в рот и поласкать языком, они, наверное, отвердеют, напрягутся, превратятся в “острые вершины”. Картина, нарисованная воображением капитана была настолько ясная, что он отчетливо представил в своих ладонях эти нежные и упругие груди с твердыми и острыми сосками. Стряхнув с себя наваждение, он ещё раз попытался отодвинуться от девушки. Предательские капельки пота стекали за воротник. Глядя сверху в разрез её платья, он попытался представить тяжесть её грудей, тяжесть, ощущаемую руками. Тяжесть и упругость. Ему хотелось потрогать её губы и щеки, провести пальцами по шее, от мочки уха вниз, в сторону разреза… ему хотелось ощутить её кожу. Руки, упертые в дверцу, от неудобного положения стали неметь, стоять было крайне неловко, но капитан не мог себе позволить расслабиться, иначе тяжесть толпы обрушилась бы на это прекрасное создание. Он предпринял вторую попытку отдавить напирающих пассажиров подальше от девушки, но и в этот раз попытка была неудачной. Лифинцов тоскливо прикрыл глаза, стараясь отключиться от окружающей действительности. Хотелось думать о чем-то постороннем, о прохладе где-нибудь в лесу, чтоб обдувал приятный ветерок, чтоб вокруг – развесистые деревья, дающие благодатную тень и высокая сочная зеленая трава. “Нырнуть бы в эту траву, разметать руки в разные стороны, закрыть глаза и лежать, - думал Лифинцов, - хорошо, если бы рядом была эта девушка, такая вся беззащитная, нежная. Лежать бы рядом с ней, разглядывать её, а ещё лучше, если бы она лежала так, чтоб её голова покоилась на его руке, тогда можно было свободной рукой гладить её волосы, её лицо, шею…”. Его мысли опять опустились ниже, к груди. Он раздраженно открыл глаза, пытаясь избавится от “нехороших” мыслей. Вокруг было все то же. Троллейбус нехотя переваливался колесами по рытвинам проезжей части, дышать в салоне было нечем и все те же красные и потные лица недовольных попутчиков. Девушка повернула голову чуть вбок, делая вид, что что-то разглядывает, пытаясь всем своим видом дать понять, что это временное неудобство ей не мешает. Взгляд капитана невольно скользнул опять таки в разрез платья. Его сознание пыталось бороться с нарастающим мужским возбуждением. Но, чем больше он пытался с этим бороться, тем сильнее это возбуждение выходило наружу. “Вот черт, конфузия какая”, - подумал Лифинцов, ощущая в штанах свое растущее “мужское хозяйство”. Он в третий раз попытался отодвинуться, но и в этот раз у него ничего не получилось. “Вот предатель”, - выругался про себя капитан, поняв, что его член бесстыдно уперся девушке в живот. Щеки капитана полыхнули краской стыда, но поделать он ничего не мог. Девушка поняла его состояние и тоже в третий раз попыталась отодвинуться в сторону, но и ей это тоже не удалось, эффект от её телодвижений был моментальный. “Да, - подумал капитан, - теперь мне и из троллейбуса нормально выйти не удастся, стыдобища…”. И тут он заметил, что девушка не просто так пыталась отодвинуться в сторону. Её тело тоже прореагировало на ситуацию. Соски, которые он мечтал взбудоражить языком уже давно были твердыми и эту их твердость он ощутил своей кожей. Лицо девушки залил румянец не меньше, чем лицо капитана, по её щекам и шее стекали те же предательские капельки пота. Теперь каждую дорожную ухабину он воспринимал движением её упругих грудей и твердых сосков. Чем больше было ухабин, тем тверже и рельефней становилось у него в штанах. “Скорее бы закончилась эта мука, - думал раскрасневшийся Лифинцов, - когда же, наконец, будет эта чертова остановка”. Девушка уже не предпринимала отчаянных попыток отодвинуться. С пунцовыми щеками она тупо смотрела в одну точку, делая вид, что ничего не происходит. Троллейбус продолжало раскачивать на ухабах и рытвинах и Лифинцов мог не только ощущать твердость её сосков, но он, так же, мог и лицезреть эту твердость. Когда, на очередной ямине, их на миг отрывало друг от друга, он видел эти плотные горошины. Казалось, ещё чуть-чуть, и они прорвут тонкую ткань насквозь. “Господи, - продолжал грезить капитан, - если у неё сверху так все прекрасно, то как же должно быть прекрасно то, что ниже. Нет, так нельзя, ну где же эта чертова остановка!”. Троллейбус продолжал не спеша подскакивать на кривизне дорожного покрытия. Капитан был весь мокрый и липкий, а может быть, и мокрый, и скользкий, от жары и стыда он уже ничего не соображал. Одна лишь мысль жгла его сознание раскаленной спицей, - “Остановка, скорее остановка”. Он не мог смотреть на девушку, так как знал, любой его взгляд тут же начнет скользить ей под платье, а это, в конце концов, приведет к тому, что выйти из троллейбуса станет невозможно, по крайней мере, до тех пор, пока рядом с ним едет эта попутчица. Возможность опоздания на службу давно перестала его волновать, сколько остановок ему надо было проехать и куда ему надо было ехать, - напрочь вылетело из головы, ему было мучительно стыдно перед молоденькой девушкой, но поделать с собой он ничего не мог. Незнакомка замерла, стараясь не двигаться, так как каждое движение “пришпиливало” её ещё крепче и соски от этого становились ещё тверже. Смесь стыда и естественной физиологии молодого организма складывались в её сознании неразрешимой проблемой. Неловкость ситуации достигла своего пика. У обоих участников этого маленького эротического приключения кровь стучала молотом, как в висках, так и в тех местах, которые отличали мужчину от женщины. Обычная поездка в троллейбусе превратилась для них в сладостную муку. Деться им было некуда и поэтому дальнейшие события протекали за пределами их воли. Они с болезненным нетерпением ждали остановки троллейбуса, она им казалась запредельным причалом спокойствия и равновесия, избавлением и тихой гаванью. Лифинцов не чувствовал ни рук, ни ног, упругая грудь девушки с сосками – горошинами была единственной реальностью текущего момента. Твердость его мужского естества, в своем рвении на свободу, готова была начать отрывать пуговицы гульфика. Наконец троллейбус, в очередной раз тряхнув всех и, сбавив свою черепашью скорость, зашипел пневматическими тормозами. Это была долгожданная остановка. Дверцы, ржаво лязгнув, открылись, капитан и девушка не вышли, а вывалились наружу. Их сладостно стыдливый плен был закончен. Девушка, быстро одернув платье, метнулась во дворы, глядя себе под ноги. Лифинцов, прикрыв свое возбужденное хозяйство, уперся носом в ближайший киоск, дабы скрыть от чужих взоров горб гульфика, готового “стрелять” пуговицами. С тоской во взоре, он проводил взглядом свою попутчицу, отчаянно жалея, что все так приключилось. Неловкость ситуации не позволила ему спросить её имя и телефон, хотя сделать это ему очень хотелось. Ему было крайне досадно, именно такую девушку он искал, хотел, и готов был определить в свои невесты. И вот, когда он её встретил, судьба распорядилась таким образом, что о знакомстве не могло быть и речи. “Эх, жизнь, - думал про себя Лифинцов, - вот так живешь, ищешь чего-то, а оно мелькнет под самым носом, поставит тебя в дурацкое положение, раздразнит близостью, и исчезнет. И ничего нельзя поделать…”.

Тверь, 11.07.2003 г.

Свобода!
“Я свободен, - думал старый башмак, сброшенный с ноги хозяина и летящий над землей в неизвестном направлении, - наконец-то меня перестанут натирать всякой гадостью, перестанут наступать мной в лужи и ещё во что-то, более худшее, теперь я никому не подвластен, я сам по себе, сейчас улягусь где-нибудь под кустиком и буду бездельничать, греясь на солнышке”. Но сила броска была такова, что старый башмак перелетел через полянку и придорожные кусты, упав на проезжую часть разухабистой дороги.

“Я свободен, - думал мощный КАМАЗ, натружено коптя выхлопной трубой, с лязгом и грохотом мчась по дороге, - я могу ехать, подминая под свои колеса всякую мелочь находящуюся на асфальте, я никого не боюсь, наоборот, когда я мчусь по дороге, все от меня шарахаются, уступают место”. Тяжелая махина расплющила и размазала старый башмак по дорожному покрытию.

“Я свободен, - думал отбойный молоток, вгрызаясь в твердый асфальт и круша все препятствия на пути своего жала, - мне все “ни почем”, все преграды я дроблю с легкостью”. Вслед за треском отбойного молотка на асфальте образовывалась внушительная канава. Но вот усталая рука рабочего перестала давить на усердный отбойный молоток и, решив передохнуть, положила его.

КАМАЗ неотвратимо приближался к свежевырытой яме, водитель не смог вовремя затормозить, так как сквозь стельку его ботинка предательски вылез гвоздь и уколол хозяина в ногу. Пыхтящий монстр автотрасс громыхнул всеми своими колесами по свежей рытвине, раздробил брошенный рядом отбойный молоток и, слетев с дороги, обиженно ткнулся мордой в бетонный столб. Зазвенели разбитые фары, помялся бампер, развороченная кабина задымилась.

“Вот черт, невезуха, - подумал водитель, вылезая из разбитой машины, - и все из-за какого-то гвоздя, надо будет купить новые башмаки”.

Новый башмак обиженно скрипел на ноге своего хозяина. Его мочили под дождем, им наступали в лужи и в собачье дерьмо, по утрам обильно смазывали гуталином.

“Скорее бы у меня протерлись дырки, тогда бы меня выкинули и я получил бы свою долгожданную свободу…”.

24.03.2003, г. Тверь.