reforef.ru 1

ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1973 ГОДА

Говорят, что за деревьями можно не увидеть леса, но самое чудесное время в научном исследовании, когда историк лишь начинает представлять себе общую картину, когда туман на далеком горизонте еще не рассеялся полностью, когда мы еще под впечатлением от документального материала, но можем еще смотреть на него со стороны и изучаемые тексты еще хранят всю свою свежесть. Главная задача исследователя здесь не столько в том, чтобы защитить те или иные положения, сколько в том, чтобы передать читателям радость своего открытия, приобщить их, как приобщился он сам, к цветам и запахам неизвестного. Исследователь стремится также организовать все конкретные детали в абстрактную структуру, и ему всегда непросто (к счастью!) освободиться от множества впечатлений, полученных им в его захватывающем странствии, он всегда неловок в своих, пусть необходимых, попытках поверить их алгеброй теории. Спустя годы, когда прошлое уносит волнение первой встречи, оно дает взамен компенсацию - способность видеть лес. Сегодня, в современных дискуссиях по проблема ребенка, семьи, молодежи, после различных интерпретаций моей книги, я лучше - то есть более четко и упрощенно - вижу те положения, на которые вдохновил меня долгий диалог с фактами.

Я кратко изложу здесь эти тезисы, сведя их к двум основным.

Первый относится к нашему старому традиционному обществу. Я утверждал, что оно плохо представляло себе ребенка и еще хуже подростка или юношу. Продолжительность детства была сведена к его самому хрупкому периоду, когда маленький человек еще не может обходиться без посторонней помощи; очень рано, едва окрепнув физически, ребенок смешивался со взрослыми, разделяя с ними работу и игры. Из маленького дитя он сразу же становился молодым взрослым, минуя различные этапы юности, существовавшие, вероятно, до Средних веков и ставшие основными чертами сегодняшнего эволюционировавшего общества.

Семья не осуществляла и не контролировала передачу ценностей и знаний, или, в более общем виде, социализацию ребенка. Он быстро отдалялся от родителей и можно сказать, что на протяжении веков его образование осуществлялось путем обучения «8 ЛЮДЯХ», благодаря сосуществованию ребенка или юноши и взрослых. Он познавал вещи, помогая взрослым де


делать их. .

Пребывание в семье и в обществе в качестве ребенка было слишком кратким и слишком 'незначительным, чтобы нашлось время или причина для его запоминания или пробуждения чувств по отношению к этому периоду.

Однако существовало поверхностное восприятие ребенка, которое я окрестил «сюсюканьем», относящееся лишь к самым первым годам жизни, когда ребенок был маленькой забавной вещицей. С ним забавлялись, как с животным, как с маленькой бесстыдной обезьянкой. Если он умирал в этот период, как это часто и случалось, кто-то мог переживать, но общим правилом было не обращать на это слишком большого внимания, ведь скоро на его месте появлялся другой. Ребенок в каком-то смысле оставался анонимным.

Если он преодолевал первые опасности и переживал период «сюсюканья», то часто его жизнь продолжалась вне семьи. Эта семья состояла из супружеской пары и тех детей, что оставались с ней. Я не думаю, что большая семья, включающая представителей нескольких поколений или нескольких ветвей родственников, существовала где-либо, кроме воображения моралистов (например, Альберти во Флоренции ХУ века) или французских социологов-традиционалистов XIX века. Исключением, возможно, были некоторые эпохи, когда из-за нестабильности и незащищенности личности линьяж занимал место не справа являвшейся со своими функциями политической власти, или некоторые экономико-правовые условия (например, в средиземноморских регионах, где право обделить наследством всех детей, кроме одного, способствовало совместному проживанию).

У такой семьи прошлого были свои задачи: сохранение имущества, совместное осуществление той или иной деятельности, повседневная взаимопомощь в мире, где предоставленные самим себе мужчина и тем более женщина не могли выжить, и в исключительных случаях - защита чести и жизни. У семьи не было эмоциональной функции. Это не означает, что в ней не было любви, напротив, с любовью встречаешься очень часто, иногда после помолвки, чаще - после свадьбы, когда любовь создавалась и поддерживалась совместной жизнью, как в случае с семьей герцога де Сен-Симона. Но, подчеркнем, чувства между супругами, между родителями и детьми небыли необходимы и существования семьи, ни для гармонии в ней; если чувство все-таки появлялось, это был лишь дополнительный плюс.


Эмоциональные контакты и социальные связи осуществлялись вне семьи, благодаря очень плотной и очень активной «среде», состоящей из соседей, друзей, господ и слуг, детей и стариков, где привязанности складывались вне строгих рамок. Супружеская семья растворялась в этой среде. Сегодня французские историки называют эту предрасположенность традиционных сообществ к встречам, постоянным контактам и праздникам «жизнь обществом»(sociabili e). Именно таким я вижу наше старое общество, отличное одновременно и оттого, что сегодня описывают этнографы, и от современного индустриального общества.

Если мой первый тезис является попыткой интерпретации традиционного общества, то второй относится к новому месту, занимаемому ребенком и семьей в нашем индустриальном обществе.

Начиная с какого-то времени (неизбежная проблема определения начала процесса, к которой я еще вернусь), во всяком случае окончательно и бесповоротно с конца ХУН века, в только что проанализированном состоянии нравов происходят существенные изменения. Можно охарактеризовать их с двух разных позиций. Школа заменила практическое обучение «в людях» в качестве способа получения образования. Это означает, что ребенок уже не смешивается со взрослыми и не постигает жизнь в непосредственном контакте с ними. Несмотря на многочисленные опасения и препятствия, он был отделен от взрослых и помещен в своего рода карантин, предваряющий его выход в мир. Этим карантином была школа, коллеж. С этого момента начинается долгий процесс изоляции детей (равно как и сумасшедших, нищих и проституток), постоянно расширяющийся вплоть до наших дней и именуемый развитием школьного обучения.

Это отделение и осознание детства являются одной из сторон великого процесса морализации, осуществленного католическими и протестантскими реформаторами, церковными или государственными деятелями. Этот процесс стал возможным на практике лишь благодаря эмоциональной поддержке семьи, и это вторая позиция, значение которой я хотел бы подчеркнуть. Семья стала пространством эмоциональной привязанности между супругами, между родителями и детьми, каковым она не являлась ранее. Привязанность выражается, прежде всего, в роли, признающейся отныне за воспитанием. Речь идет уже не только о том, чтобы обеспечить своих детей имуществом и фамильной честью. Появляется совершенно новое чувство: родители интересуются учебой своих детей, занимаются с ними с тем вниманием, которое стало обычным в XIX и ХХ веках, но отсутствовало в Средние века. Жан Расин пишет своему сыну Луи о его преподавателях так, как любой из сегодняшних отцов (или вчерашних, но из очень недавнего «вчера»).


Семья организуется вокруг ребенка, придает ему такое значение, которое выводит из прошлой анонимности, его потеря является большим горем, становится невозможным воспроизводить детей слишком часто, возникает необходимость ограничить их количество, чтобы лучше о них заботиться. Ничего удивительного в том, что эта революция в образовании и чувствах сопровождается в дальнейшем демографическим мальтузианством, добровольным сокращением рождаемости, наблюдаемым уже с ХУН века. Все это крепко увязано, может быть, даже слишком крепко, для критического взгляда Война (Р. Veyne)!

Следствием, выходящим за пределы периода, которому посвящена эта книга, но рассмотренным мной в других работах, является поляризация общественной жизни в XIX веке вокруг семьи и профессии и исчезновение былой социальности, за несколькими исключениями, такими, как Прованс , описанный Агюлоном и Вовелем.

У каждой книги есть собственная судьба, и часто написанное ускользает от автора и оказывается принадлежащим читателям, порой совсем не тем, кому автор адресовался.

Все произошло так, как если бы два изложенных тезиса были адресованы нескольким разным группам читателей.

Второй из тезисов, который кажется более связанным с возможностью немедленного объяснения современности, был сразу использован социологами и психологами, в частности в Соединенных Штатах, где гуманитарные и социальные науки раньше, чем в других странах, обратились к проблеме молодежных кризисов. Эти кризисы наглядно демонстрировали сложность перехода молодежи во взрослое состояние, а то и отказ от взрослости. Как раз мои исследования давали основания думать, что это могло быть следствием длительной изоляции детей и молодых людей в семье и школе. Они также показывали, что чувство семьи и интенсивное поглощение молодых школой - две стороны одного, относительно недавнего и поддающегося датированию феномена и что раньше семья мало выделялась в плотном и насыщенном социальном пространстве.


Так социологи, психологи и даже педиатры переориентировали мою книгу, увлекая меня вслед за ней. В Соединенных Штатах журналисты называли меня «французским социологом», а в один прекрасный день для известного парижского еженедельника я стал «американским социологом»!

В тот момент эти отклики были для меня чем-то парадоксальным, поскольку во Франции меня критиковали именно с позиций современной психологии. О «незнании направлений исследований в современной психологии» писал Безансон, о «многочисленных уступках фикциям традиционной психологии» - Фландрен1 . Это совершенно справедливо в том смысле, что мне всегда было не просто избегать старых неточных слов, ныне звучащих архаично, а то и смехотворно, но по-прежнему живых в рамках моралистической и гуманистической культуры, к которой я принадлежу.

Вполне можно заниматься историей поведения, то есть одной из сторон психологической истории, не будучи ни психологом, ни психоаналитиком, держась на расстоянии от теорий, словаря и даже от методов современной психологии и, тем не менее, оказаться интересным для психологов в их собственной сфере исследований. Если рождаешься историком, психологом становишься по-своему, совсем не так, как предписывает современная психология, скорее дополняя ее и соприкасаясь с ней. Тогда историки психолог встречаются не на уровне методов, которые могут быть различными, а на уровне предмета исследования, постановки вопросов или, как сегодня говорят, «проблематики».

Эта старая критика по поводу надлежащего использования психологии заслуживает размышлений, и вот что я склонен сказать об этом сегодня.

Обратное движение, от психологии к истории, также возможно, как это доказывает успех А. Безансона. И там же скрываются определенные опасности, которых М. Сорано (М. Sorano) не смог избежать, несмотря на многочисленные яркие находки и удачные сопоставления. В обращенной ко мне критической заметке Безансон подчеркивает, что «ребенок - это не только костюм, игры, школа, даже восприятие детства (то есть его исторические особенности, выявляемые эмпирически), это личность, развитие, история, реконструировать которые стремятся психологи», то есть «отправная точка для сопоставления». Блестящий специалист по ХУI веку Н. Дэвис искала эту отправную точку для сопоставления в модели, построенной социальными психологами на материале современного опыта. Безусловно, искушение психологов покинуть привычный мир, чтобы испытать свои теории, очень велико и очень обогащает науку, ведет ли оно их к традиционному обществу, к Лютеру или к последним «первобытным» народам. Может быть, этот метод оказался успешным для этнологов, традиционное же общество представляется мне менее податливым. Слишком легко интерпретировать отношения Шарля Перро и его сына в современных терминах «подавляющего отца» и «избалованного ребенка», однако это ничего не добавляет ни к пониманию нашего сегодняшнего мира, поскольку не несет новой информации, ни к пониманию мира прошлого, поскольку здесь наличествует анахронизм, который подрывает достоверность сравнения. Впрочем, навязчивая боязнь анахронизмов (недуг всех историков?) не означает ни отказа от сравнения, ни безразличия к современному миру, нам известно, что в прошлом мы сначала видим различия, а потом и сходство с тем миром, в котором мы живем.


Если мой второй тезис был принят почти единогласно, первый (отсутствие восприятия детства в Средние века) Был встречен историками с большой осторожностью.

Тем не менее, сегодня можно сказать, что основные положения были приняты. Историки-демографы признали долго существовавшее безразличие по отношению к детям, историки ментальности отметили редкость упоминаний о детях и их смерти в семейных дневниках, как, например, дневник швеца из Лилля, опубликованный Лоттеном (А. Lo in). Они были поражены, подобно Бушару, отсутствием у семьи функции социализации3. Работы Агюлона продемонстрировали значение «жизни обществом» в сельских и городских сообществах при Старом порядке.

Однако критика более поучительна, чем подтверждение или согласие. Я задержусь на двух критических замечаниях.

Фландрен упрекнул меня в чрезмерной, «навязчивой» озабоченности проблемой «начала», из-за которой я провозглашаю абсолютную новизну там, где есть, скорее, изменение характера. Упрек оправдан. Этого недостатка трудно избежать, когда используешь регрессивный анализ, коим я всегда пользовался в своих изысканиях. Он слишком наивно толкает к абсолютизации изменения, которое на деле скорее является перекодированием, чем абсолютным нововведением. Приводимый Фландреном пример очень удачен: если в средневековом искусстве ребенок изображался как маленький взрослый, в меньшем масштабе, то относится это, пишет он, «не к существованию восприятия детства, а к его характеру». Ребенок, следовательно, отличался от взрослого человека, но лишь ростом и силой, тогда как остальные черты были общими. С этой точки зрения было бы интересно сравнить ребенка с карликом, который в средневековых типологиях занимает значительное место. Ребенок - это карлик, но карлик, про которого известно, что он не останется таковым, кроме случаев колдовства. Напротив, не является ли карлик ребенком, который в силу проклятия не растет, а быстро превращается в сморщенного старика?

Другой вопрос критически поставлен Дэвис в ее замечательном



Тогда в этом обществе происходит важное изменение, быть может, в период феодализма и усиления, старых кланов и клик. Оно касается образования и воспитания, то есть передачи знаний и ценностей. Отныне, то есть со Средних веков, образование происходит путем практического обучения «в людях». Но такое практическое обучение несовместимо с системой возрастных классов или, по крайней мере, способствует своим распространением ее разрушению. Невозможно переоценить значение практического обучения. Оно вынуждает детей жить среди взрослых, которые передают им, таким образом, свои умения и свое знание жизни. Смешение возрастов, которое оно влечет за собой, представляется мне одной из основных характеристик нашего общества с середины Средних веков до XYIII века. В этих условиях разделение на возрастные классы может только разрушиться и исчезнуть в связи с исчезновением потребности в нем.

Однако, и это бесспорно, разделение по возрастам сохранилось в сфере контроля за сексуальными связями и организации праздников, а мы знаем, каково значение праздников в повседневной жизни нашего Средневековья.

Как примирить существование того, что явно было чем-то большим, чем просто «пережитки», С ранним выходом детей в мир взрослых?

Не оказываемся ли мы одурачены, несмотря на противоположные аргументы Н. Дэвис, расплывчатостью самого слова юность? Даже еще не забытая латынь не облегчает дифференциацию Нерону двадцать пять лет, когда Тацит говорит про него - cer e fini am Neronis pueri iam e robur juven ae adesse8. Robur juven ae - это сила молодого человека, а не юность и не отрочество.

Каков был возраст «молодежных аббатов» и их товарищей? Возраст Нерона в момент смерти Бурра, возраст Конде при Рокруа, возраст войны или ее имитации, бравады. На самом деле «молодежные общества» были сообществами холостяков в эпоху, когда в народной среде часто женились поздно. Следовательно, противопоставление существовало между женатым и неженатым, между тем, кто имел свой дом, и тем, кто не имел его и жилу кого-то, между менее не стабильным и менее стабильным.


Итак, нужно, безусловно, признать существование молодежных сообществ, но в смысле сообществ холостяков. «Юность» холостяков Старого порядка не предполагала ни черт, которые отличали в античности или в этнографических обществах эфеба от зрелого человека, Аристогитона от Гармодия, ни тех, которые отличают сегодня подростков от взрослых.

Если бы мне пришлось писать эту книгу сегодня, я постарался бы избежать искушения «абсолютным началом», отправной точкой, но основные черты остались бы прежними.

В первую очередь я задержал бы внимание на очень важном явлении, которое мы все лучше узнаем - на существовании вплоть до конца ХУН века терпимости по отношению к детоубийству. Речь не идет о разрешенной практике, как в древнем Риме; детоубийство было преступлением, которое сурово каралось. Однако к нему прибегали тайно, достаточно повсеместно, маскируя под несчастный случай, дети умирали от нечаянного удушения в постели родителей, с которыми они спали. Ничего не делалось ни для того, чтобы уберечь их, ни для того, чтобы спасти. Ж. Л. Фландрен проанализировал эту тайную практику в своем курсе, посвященном обществу ХУН века (1972-1973 годы, готовится к печати в журнале «ХУН век»). Он показал, что уменьшение детской смертности, наблюдаемое в XVIH веке, не может быть объяснено лишь прогрессом медицины и гигиены; оно вызвано тем, что детям уже не позволяли и не помогали умереть, когда не имели желания сохранить их.

В рамках того же цикла публичных лекций, посвященных обществу ХУН века, отец Га подтвердил версию Ж. Л. Фландрен, процитировав фрагменты из посттридентских требников, в которых епископы с наводящей на подозрения яростью запрещают укладывать детей на ночь в постели с родителями, где слишком часто случается, что ребенок гибнет, задохнувшись.

Как сегодня к жизни плода, с той лишь разницей, что детоубийство было покрыто молчанием, тогда как дискуссии по поводу аборта ведутся сегодня в полный голос, но в этом и заключается отличие цивилизации, основанной на тайне, от цивилизации, выставляющей все напоказ. Наступит время, ХУН веке, когда акушерке, этой специалистке белой магии, принятой на службу властями, будет отведена миссия охраны ребенка, когда родители, более образованные благодаря реформаторам и более чувствительные к смерти, станут бдительнее и захотят любой ценой сберечь своих детей.


Это полная противоположность происходящей у нас на глазах эволюции в сторону разрешения аборта. Тогда состоялся переход от тайно допускаемого детоубийства к все более и более требовательному уважению к жизни ребенка.

Если физическая жизнь ребенка значила еще так мало, мы склонны предположить, что в столь единодушно христианском обществе больше внимания уделяется его будущей жизни, жизни после смерти. И мы подходим к захватывающей истории крещения, возраста крещения, его организации, которую, к моему сожалению, я совершенно не затронул в своей книге. Мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь из молодых исследователей занялся ей. Это позволило бы выявить установки по отношению к жизни и к детству, существовавшие в очень отдаленную эпоху, небогатую документальными свидетельствами не для того, чтобы подтвердить или изменить начальную дату какого-то процесса, а чтобы показать, каким образом в ходе непрерывного видоизменения через сдвиг, подготовленный серией мелких модификаций, трансформировалась старая ментальность. История крещения представляется мне хорошим примером такого развития по спирали.

Я предложил бы будущим исследователям следующую гипотезу.

В обществе всеобщей христианизации, каковым является средневековое общество, каждый мужчина, каждая женщина должны были быть окрещены; это и происходило в действительности, но когда и как? Складывается впечатление (требующее подтверждения), что в эпоху расцвета Средневековья взрослые не слишком спешили окрестить своих детей, в самых тяжких случаях забывая это сделать. В обществе всеобщей христианизации они вели себя точно так же, как безразличные к религии люди нашего секуляризованного общества! Я вполне предполагаю, что все происходило следующим образом. Крещение происходило в определенные дни, дважды в год, накануне Пасхи и на кануне Троицы. Не существовало еще ни приходских регистров, ни сертификатов, ничто не принуждало людей к крещению, кроме их собственной совести, давления общественного мнения и страха перед далекой, безоружной и слабой властью. Детей приносили крестить тогда, когда возникало желание, и задержки в несколько лет должны были происходить часто. Баптистерии ХI и ХН веков содержат, впрочем, большие емкости, напоминающие ванны, в которые можно было погрузить уже не очень маленького ребенка глубокие чаны, куда витражные мастера погружают Хлодвига в момент его крещения или св. Иоанна во время его мученичества, настоящие прямоугольные ванны в форме саркофага.


Если ребенку случалось умереть в промежутке между днями рождения и крещения, это не давало повода для особенных переживаний.

Очевидно, средневековые пастыри были обеспокоены подобным состоянием душ и умножили число обрядовых установлений, чтобы позволить священникам как можно скорее прибыть к изголовью роженицы. Все более и более сильное давление, в частности со стороны нищенствующих орденов, оказывалось на семьи с целью принудить их к крещению как можно скорее после рождения ребенка. От коллективного крещения отказались, поскольку, оно предполагало слишком большие промежутки, и правилом, 'а вскоре и обычаем, стало крещение совсем маленького ребенка. От погружения перешли к ритуалу окропления, существующему до сих пор. (Но был и переходный ритуал, сочетавший погружение и окропление. ) Наконец, акушеркам надлежало крестить недоношенных детей, usque in u ero.

Позже, начиная с ХУI века, приходские регистры позволили вести контроль за крещениями, который могли осуществлять, например, проверяющие, и которого не было раньше. Но в восприятии и в чувствах вопрос был уже решен, видимо, начиная с XIV века, который представляется мне переломным моментом в этой истории. Именно тогда дети стали часто встречаться в новом фольклорном произведении «Чудеса Богоматери», который я использовал в главе «Открытие детства».

В области мистического необходимо особо отметить определенный вид чудес, который появляется именно в это время или немногим позже воскресение умерших некрещеными детей на время, необходимое для выполнения таинства. Ж. Туссаер13 рассказ!>ведает о подобном чуде в Поперенге, 11 марта 1479 года. Это было новым, неожиданным, экстраординарным чудом, каких еще почти не встречалось. В ХУI и ХУН веках такие чудеса стали обыденными, существовали специальные святилища, где происходили такого рода события, уже никого не удивлявшие. Их мило именовали святилищами «отсрочки». М. Берно тонко проанализировал это явление в связи с одним чудом в церкви Благовещения в Экс-ан-Провансе в первое воскресение Великого поста1558 года. Чудом была не «отсрочка», явление в этой церкви настолько регулярное, что возник обычай класть умерших детей на алтарь, ожидая признаков оживления, чтобы окрестить их. Удивительным и волнующим было сверхъестественное самовозгорание свечи во время воскресения, именно это казалось экстраординарным, а не «отсрочка».


В 1479 году привычка еще не стерла изумления - несомненно, истоки культа были не так далеки.

Таким образом, все выглядит так, как если бы детскую душу, под давлением реформаторского движения в церкви, открыли раньше, чем тело. НО когда пожелания Li era i были приняты, они тотчас вошли в систему представлений, и ребенок получил народное признание в качестве героя нового религиозного обычая.

Еще один факт, значение которого недостаточно подчеркнуто в моей книге, должен задержать нас в XIV веке. Речь идет о надгробиях. Я уделил им несколько строк в главе «Открытие детства». Недавние исследования, посвященные отношению к смерти, позволяют мне сегодня быть более точным.

Среди неисчислимых надгробных надписей первых четырех веков нашей эры, повсюду бросающихся в глаза посетителю Рима, многие посвящены детям, маленьким детям нескольких месяцев от роду «скорбящие родители поставили это надгробие в память об их горячо любимом ребенке, умершем в возрасте стольких-то лет, месяцев и дней». В Риме, Галлии, Рейнской области многочисленные скульптурные надгробия объединяют на одном изображении супругов и детей. Потом, начиная с V - УI веков, семья и ребенок не изображаются на надгробиях, и исчезают надписи. Когда в XI-XH веках снова появляются портретные изображения, могилы индивидуальны, муж и жена погребены отдельно и, конечно, уже нет скульптурных детских надгробий. В Фонтевро могилы короля и королевы Плантагенетов разделены.

Обычай погребать вместе двоих, иногда троих супругов (мужа с первой и второй женой) становится распространенным в XIV веке, в тот же период, когда появляются еще редкие могилы с изображением маленьких детей. Сопоставление не случайно. Я упоминаю в главе «Открытие детства» портреты принцев Амьенских 1378 года, но это были дети королевской крови.

В церкви Таверни можно увидеть две настенные надгробные плиты с изображениями и надписями на месте захоронения детей из семьи Монморанси. Лучше всего сохранилась могила Шарля де Монморанси, умершего в 1369 году. Ребенок изображен завернутым в свои пеленки, что достаточно редко в этот период. Вот надпись, достаточно претенциозная. У Шарля был сводный брат Жан, умерший в 1352 году. Его могила сохранилась, но слишком хрупкий алебастровый барельеф исчез, так что мы не знаем, как выглядело изображение, возможно, ребенок также был, завернут в пеленки. Его французская эпитафия гораздо проще: «Здесь покоится Жан де Монморанси, бывший сыном благородного мужа могущественного Шарля монсеньера де Монморанси, почивший в год Божьей милостью тысяча триста пятьдесят второй в 29-й день июля».


В обоих случаях есть портрет, в эпитафии названо имя отца, дата смерти, но отсутствует имя матери и возраст ребенка, а мы знаем, что в XIV веке возраст покойного, как правило, указывался.

В XV веке общие могилы родителей и детей и отдельные детские могилы встречаются чаще, а в XVI веке явление становится повсеместным, как я показал, опираясь на каталог Гэньер. Но эти украшенные скульптурой или гравировкой надгробия остаются привилегией семей, имеющих высокий социальный статус (несмотря на то, что плоские плиты стали предметом массового ремесленного производства). Более часто встречаются маленькие настенные «таблички», на которых есть лишь надпись, иногда сопровождающаяся благочестивым изображением. Но некоторые из этих простых эпитафий относятся к детям, и стиль их вдохновлен античными латинскими надписями. Мы вновь встречаем тему родительской скорби в связи с ранней смертью ребенка.

Вернемся к теме завернутого в пеленки ребенка.

Однако существует несколько редких и любопытных случаев, когда душа также изображается запеленатой. В Риме, в церкви Санта-Мария Транстевере, есть икона «Успение Девы Марии» начала XV века, душа Богородицы на ней представлена в виде запеленатого ребенка, которого Христос держит на руках. В музее Люксембурга на надгробии 1590 года два ангела возносят на небо запеленатое дитя. Это не портрет рано умершего ребенка. Надпись сообщает нам, что покойный умер в возрасте девятнадцати лет; значит, запеленатый ребенок - его душа. Подобные изображения не так часты, но известен еще, по крайней мере, один более старый пример; возможно, здесь речь идет об иконографической традиции. В Вене хранится византийская резьба по слоновой кости конца Х века, где Дева Мария также изображена в виде запеленатого ребенка Изображение блаженной души как ребенка, чаще всего идеализированного и обнаженного, реже более реалистичного из запеленатого, должно быть, связано с тем, что сказано выше по поводу детоубийства и крещения. В самом деле, у средневековых спиритуалистов, которые стоят у истоков аллегории, душам избранных свойственна та же завидная невинность, что и крещеным детям и это в эпоху, когда в повседневной жизни ребенок был забавной вещицей, но не предметом нежных чувств.


Любопытно отметить, что душу перестанут представлять в виде ребенка в XVH веке, когда ребенка начнут изображать ради него самого, когда портреты живых и умерших детей станут встречаться чаще.

Любопытный надгробный памятник, хранящийся в Археологическом музее Санлиса, демонстрирует, как изменилась ситуация в конце XVH века. Он посвящен супруге Пьера Пюже, умершей в Санлисе в 1673 году в результате кесарева сечения. Она возносится на небеса в окружении облаков в позе молящейся, которая является знаком отречения, а ребенок, которого она хотела спасти, представлен обнаженным, одной рукой он протягивает ей пальмовую ветвь мученика, в другой держит ленту, на которой написано - Meruis il8. Ребенок здесь не анонимен. Он слишком индивидуален, чтобы символизировать потустороннее бытие, а душа слишком связана с личностными чертами человека, чтобы быть представленной через безличную аллегорию. Отныне отношения между покойными и живущими таковы, что их стремятся удержать в памяти и сохранить в доме, а не только в церкви или на надгробии.

В музее Маньен в Дижоне есть полотно, приписываемое Гиацинту Риго. На нем изображены мальчик и девочка, выглядящие очень живыми, рядом с ними - медальон, в котором заключено изображение зрелой женщины в трауре, выглядящей мертвой. Однако, судя по всему, как раз женщина с медальона была живой, но считала себя умершей, и потому запечатлена именно так, тогда как, напротив, своих в действительности умерших детей она захотела изобразить со всеми признаками жизни.

Опираясь преимущественно на французские источники, я отнес к концу XVH и к XVIII векам уход семьи с улицы, с площади, из коллективной жизни и ее замыкание в домашних стенах, лучше, чем ранее, защищающих от вторжения посторонних, больше приспособленных для создания личного пространства. Его новая организация стала возможной благодаря изоляции комнат, сообщающихся отныне между собой через коридор (вместо того, чтобы переходить анфиладой одна в другую), и их специализации (зал, столовая, спальня. . . ). В очень интересной статье Р. Голдсуэйт показывает, что, во Флоренции начиная с XV века наблюдается очень сходная приватизация семейной жизни, несмотря на некоторые различияl9. Автор использует в качестве аргумента анализ флорентийских дворцов, их внешнего вида и того, что можно узнать об их внутренней организации. Речь идет, следовательно, о патрицианских семьях.


Для дворца XIII-XIV веков характерны, прежде всего, башня для обороны и открытая loggia (лоджия) на первом этаже, выходящая на улицу, где родственники, друзья и клиенты собирались, чтобы присутствовать и участвовать в общественной жизни квартала и города. В тот период не существовало альтернативы единству семейной и общественной жизни, одна продолжала другую, за исключением критических ситуаций, когда группа, находящаяся под угрозой, укрывалась в башне.

Помимо башни и лоджии, дворец мало чем отличался от других городских домов. Со стороны улицы первый этаж состоял из аркад, которые продолжались от одного дома к другому входы в лавки, а также во дворец и на его лестницы. Внутри также отсутствовало единство, и внутреннее пространство дворца не совпадало с семейным. Комнаты, занимаемые семьей, могли примыкать к соседним домам, а другие люди, проживавшие в доме, могли занимать его центральную часть. В ХУ веке изменились вид, план и смысл дворца. Во-первых, он приобрел монументальную целостность, отделившись от соседних зданий массивом. Исчезли лавки, так же как и посторонние люди, проживавшие в доме. Обособленное таким образом пространство целиком занимала не очень большая семья. Выходящие на улицу лоджии были снесены или закрыты. Дворец больше, чем раньше, свидетельствовал о могуществе семьи, но они перестал быть открытым, доступным для других. Повседневная жизнь концентрировалась внутри грубого прямоугольника, вокруг дворика, укрытая от шума и нескромного любопытства улицы.

«Дворец, - пишет Р. Голдсуэйт - принадлежал к новому миру privacy20 и был целиком предназначен довольно небольшой группе». В самом деле, количество комнат было невелико: во дворце Строцци жилым был лишь один этаж, и там насчитывалось не больше дюжины комнат. Вместе с тем все эти комнаты формировали анфиладу, без какого-либо коридора или центрального помещения, предназначенного для общения, что не позволяло изолироваться и создать действительно личное пространство, как это сделает возможным архитектура XYIII века.


С другой стороны, мы знаем, что флорентийская семья кватроченто была немногочисленна21. Во флорентийском дворце не проживали многочисленные слуги и работники, что типично для больших домов Франции и Англии в ХУ -ХУ! веках или для Италии эпохи барокко в ХУН веке, - не более двух-трех слуг, которых всегда держали недолго.

Следовательно, флорентийская модель отличается от той, что я представил. Ее можно было бы сравнить с нашим 18 веком - размеры семьи, отсутствие многочисленной прислуги, если бы формирование частного пространства не сопровождалось устройством, мало совместимым с индивидуализацией.

Оригинальность Флоренции заключается, следовательно, в сочетании частного пространства с его обширностью, что хорошо проанализировано Р. Голдсуэйтом: эти дворцы «были, безусловно, задуманы, чтобы дать немногочисленной семье частный мир, только ей принадлежащий, но необычайно большой, превосходящий своими размерами жилые комнаты. В действительности, лучшим способом подчеркнуть новизну этих дворцов является их описание как частного пространства, осуществляющего экспансию из ядра, сформированного жилым помещением средних размеров».

Конечно, нам неизвестно назначение отдельных жилых комнат, если таковое и имело место. Вполне возможно, что s udiolo, предшественник наших современных кабинетов, было в этом обществе гуманистов первой формой специализации частного пространства. И между тем эти комнаты без точной функции, но предназначенные для частной жизни уже украшались декоративными вещицами, подобно нашим безделушкам. Это тот же вкус к домашнему благополучию, что и на всех изображениях Рождества Богородицы, будь они фламандскими, французскими, немецкими или итальянскими, на всех картинах с интерьером ХУ века, где художнику доставляет удовольствие размещать ценные или привычные предметы.

Совершенно естественно, что таким образом сформировавшемся частном пространстве между членами семьи, и прежде всего между матерью и ребенком, развивается новое чувство, чувство семьи. «Эта культура, - пишет Р. Голдсуэйт - формируется вокруг центра, который состоит из женщин и детей, в ней есть новый интерес к воспитанию детей и примечательное повышение статуса женщины. Как иначе объяснить восхищение, а то и одержимость детьми и отношениями "мать-ребенок", единственной, пожалуй, действительно важной темой Возрождения, с его пути, детьми и юношами, секуляризованными мадоннами и женскими портретами».


Если дворец эпохи Возрождения был, несмотря на свои большие размеры, предназначен для нуклеарной семьи, укрывшиеся за его массивными стенами, дворец барокко, как отмечает Р. Голдсуэйт, более открыт для посетителей и для прислуги, он ближе к классической модели «большого дома» (замок, усадьба, особняк или большая ферма) XVI-XVH веков, до разделения на независимые жилые помещения в 18 веке.

Флорентийский пример ХУ века важен и значителен. Я отметил и прокомментировал в своей книге частоту, с которой встречаются, начиная с ХУ века и далее в ХУI веке признаки узнавания детства, будь то в художественных представлениях или в образовании (коллеж); однако Р. Голдсуэйт выявил Во флорентийском дворце четкую связь между возникновением чувства семьи и особой организацией пространства. Мы пришли, таким образом, к необходимости предположить аналогичные отношения между поиском семейного и индивидуального частного пространства, что подтверждается изображениями интерьеров, начиная с миниатюр XIV века вплоть до полотен голландской школы.

Сюжет еще далеко не исчерпан. История семьи еще лишь пишется и побуждает к серьезным исследованиям. После долгого молчания она развивается в нескольких направлениях. Эти направления были обозначены демографической историей. Дай Бог, чтобы история семьи не подверглась такой же инфляции! Наиболее популярный сегодня период - XVI-XVIII века. Кембриджская школа с Ласлеттом (Р. Lasle ) и Риг ли (Е. А. Wrigley) стремится окончательно решить вопрос о составе семьи, большой или супружеской22, ее изыскания вызвали отклики во Франции: подтверждение в отношении севера Франции, сомнения в отношении юга. Молодые французские историки в большей степени интересуются возникновением, как Гуэсс О. М. Gouesse), и распадом (Лоттен) супружеской пары. Другие, подобно американскому историку Шортеру (Е. Shor er), исследуют признаки появления в конце XYIII века большей свободы нравов. Библиография начинает увеличиваться, ее можно найти, так же как и современную постановку проблем, в трех номерах «Анналов»23. ,


Остается лишь пожелать, чтобы историю семьи не захлестнуло обилие публикаций, связанных с модой на сюжет, как это произошло с ее молодой еще прародительницей демографической историей.

Увеличение числа исследований, посвященных периоду ХУII и XYIII веков, которым способствует наличие более богатой, чем предполагалось, документации, поможет подтвердить или опровергнуть некоторые гипотезы. Однако в обозримом будущем мы рискуем вновь и вновь проходить уже до оскомины известные темы с незначительным прогрессом, не оправдывающим масштабы интеллектуального и информационного вклада в исследования.

Напротив, имеющая решающее значение информация должна прийти из Средневековья и античности. Мы с нетерпением ожидаем первых результатов исследований Мэнсона (Manson), посвященных игрушкам, куклам и, в конечном счете, детству в античности. Необходимо также с большей настойчивостью, чем я это сделал, обратиться к средневековым источникам, к неисчерпаемым XIV и ХУ векам, столь важным для становления нашей цивилизации, и к решающему поворотному моменту XI-XII веков и еще к более ранним периодам.

История ментальности всегда является сравнительной и регрессивной, независимо от того, признается она в этом или нет. Мы неизбежно начинаем с того, что мы знаем о поведении современного человека как модели, с которой мы сравниваем данные прошлого рассматриваем эту новую модель, сконструированную с помощью исторического материала, как новую отправную точку, чтобы вновь вернуться к настоящему, изменив наивное представление о человеке, которое было у нас в самом начале.

На сегодняшний день отношения между XVII-XVIII и XIX-XX веками изучены далеко не полно, но нелегкое движение шаг за шагом позволит добиться определенного прогресса. В противоположность тому, дешифровка веков - тысячелетий! - предшествовавших ХУI веку может открыть совершенно новое измерение'. Именно здесь стоит рассчитывать на решающий прорыв.
ЧУВСТВО ДЕТСТВА


Возрасты жизни
Человека XVI или XVH века очень бы удивили столь естественные для нас требования графы «гражданское состояние». Наши дети, едва начав говорить, узнают от нас свое имя, имя родителей и свой возраст. Как гордятся взрослые, когда их маленький Поль на вопрос о его возрасте тут же отвечает, что ему два с половиной года. И мы действительно считаем важным, чтобы малыш Поль не ошибся (что с ним станет, если он не будет знать, сколько ему лет!). В глубине африканских джунглей понятие возраста все еще достаточно смутно, оно не столь важно, чтобы постоянно о нем помнить. Но как в условиях нашей технической цивилизации можно забыть точную дату своего рождения, если мы должны вписывать ее в регистрационную карточку гостиницы, прибывая в другой город, если при любом запросе, при любой административной процедуре, при заполнении любой анкеты и лишь Богу известно, насколько увеличивается их количество изо дня в день постоянно необходимо ее помнить. Маленький Поль назовет свой возраст в школе и станет Полем Н. , учеником такого-то класса, и когда его впервые примут на работу, он получит вместе с карточкой социального страхования регистрационный номер, который сможет заменить его собственное имя. Прежде всего, он станет номером таким-то, такого-то пола, родившимся в таком-то месяце такого-то года, а потом уже Полем Н. Придет день, и каждому гражданину будет присвоен свой идентификационный номер такова цель паспортных служб. Теперь о нас как о гражданском лице больше говорит время нашего рождения, чем наша фамилия. Она может даже если не исчезнуть, то использоваться лишь в частной жизни, в то время как идентификационный номер, включающий дату рождения, заменит ее при официальных контактах. В Средние века полагали, что имя это слишком неопределенное обозначение, а потому дополняли его фамилией, происходящей зачастую от названия местности. Теперь же следует делать еще одно уточнение, выраженное в цифрах возраст. Но имя принадлежит к миру воображения, фамилия к миру традиции. Возраст, понятие количественное, поддающееся счету с точностью до нескольких часов, пришло из другого мира - мира строгих цифр. Сегодня наши ориентиры в области гражданского состояния относятся к разным мирам.

В то же время мы составляем в большом количестве документы, ко многому нас обязывающие, форма которых не требует указывать дату рождения. Это разнообразные доверенности, чеки, договоры и завещания. Однако все они были придуманы достаточно давно - еще до вхождения в норму строгих требований современного паспортного режима. Требование записи в приходские книги точной даты рождения было введено для кюре Франциском I. Но чтобы это правило, уже предписанное властью соборов, стало выполняться, было необходимо примирить с ним нравы, долгое время бывшие враждебными строгости абстрактных цифр. Считается, что лишь с XVHI века священники заполняют приходские книги с той точностью и пунктуальностью, которые требуются в современном государстве от служащих, регистрирующих гражданское состояние. Важность для личности понятия о собственном возрасте постоянно входила в наш быт по мере того, как религиозные и светские реформаторы все с большей настойчивостью вводили его в документы, начиная с наиболее образованных слоев населения, то есть в XVI веке, с тех, кто проходил через коллеж. В мемуарах XVI-XVH веков, к которым я обращался, чтобы восстановить несколько примеров из школьной жизни: нередко в начале каждого фрагмента стоит возраст или дата и место рождения автора. Случается даже, что возраст становится объектом особого внимания. Его пишут на портретах как дополнительное свидетельство точности, индивидуальности и подлинности. На многочисленных портретах XVI века встречаются надписи такого рода: Ae a is suae 29 на его 29 году и дата написания картины - ANDNI 15512 (портрет Яна Фернагута кисти Поурбуса, Брюгге). На изображениях выдающихся личностей, на дворцовых портретах ссылки на возраст и время в основном отсутствуют; но они есть на самом полотне или на раме семейных портретов, связанных с фамильной историей. В XVI веке такие портреты часто пишут парами - на одном жена, на другом муж. На том и другом стоит одно и то же число, повторенное перед датой рождения каждого супруга. Так, на обоих полотнах Поурбуса, изображающих Яна Фернагута и его супругу Адриану де Бюк, присутствует одна и та же надпись: Аппоdomini 1551, далее на портрете мужчины следует - Ae a is suae 29, а на портрете женщины -19. Бывает, что женский и мужской портреты помещаются на одном полотне, как в случае с портретом супругов Ван Гиндертален, приписываемом Поурбусу.


Супруги изображены с двумя малолетними детьми. Муж держит одну руку на бедре, а другой опирается на плечо жены. Двое детей играют у их ног. Дата - 1559 год, со стороны мужа — его герб с надписью ae as ап. 27, а со стороны жены - герб ее семьии надпись: Ae a is, тес. 205. Эти своего рода, данные о гражданском состоянии, иногда приобретают настоящий мемориальный размах, как на картине Мартина де Воса, датированной 1572 годом, на которой изображен Антуан Ансельм, антверпенский эшевен с женой и двумя детьми. Супруги сидят каждый со своей стороны стола, один держит сына, другой дочь. Между их головами простирается прекрасный, тщательно расписанный картуш. Мотив этого монументального текста, видимо, связан с чувством семьи и его развитием в этот период.

Семейные портреты с датами являются такими же документами истории семьи, какими три-четыре века спустя станут альбомы фотографий. Тем же духом пронизаны и учетные книги, где кроме счетов отмечались домашние события рождения и смерти. Забота о точности хронологии постепенно сливается с чувством семьи. Речь идет не столько о личных данных отдельного человека, сколько о данных членов семейства. У людей возникает потребность писать историю семейной жизни, датируя ее. Это любопытное стремление ставить дату проявляется не только на портретах, но и на предметах быта и мебели. В ХУН веке привычка гравировать или писать дату на кроватях, кофрах, сундуках, ложках, шкафах и праздничных бокалах становится повсеместной.

Обычно она соответствует какому-нибудь волнующему моменту в жизни семьи, в основном дню свадьбы. В некоторых областях: Эльзасе, Швейцарии, Австрии, центральной Европе — мебель XVH-XIX века, в частности мебель с росписью, снабжена датой, а также именами двух владельцев. В музее Туна я обнаружил среди прочих и такую надпись на сундуке: Ханс Бишоф 1709 - Элизабет Мислер. Иногда даритель или мастер ограничивается инициалами, расположенными с обеих сторон даты свадьбы. Обычай этот будет очень распространен во Франции и исчезнет лишь в конце XIX века. Вот, например, какую надпись обнаружил служащий музея народных промыслов.


Луары: 1873 LTУ. Обозначение возраста или какой-либо иной даты на портрете или предмете быта соответствует одному и тому же ощущению, побуждающему пополнять содержанием семейную историю.

Пристрастие к хронологическим надписям, просуществовавшее до середины века у людей среднего состояния, довольно быстро исчезло в городской среде и при королевском дворе, где к нему, по-видимому, отнеслись как к проявлению наивности и провинциальности. Начиная с середины ХУН века, надписи на картинах постепенно становятся все более редкими (они еще встречаются, но по большей части у провинциальных художников или художников, имитирующих провинциальный стиль). На прекрасной мебели тех лет обычно стоит подпись, если же на ней есть и дата, то она почти незаметна.

Несмотря на то что в ХУI веке в семейной эпиграфии возрасту придается все большее значение, в повседневной практике еще встречаются любопытные случаи пережитков прошлых времен, когда редкий человек мог легко вспомнить и точно назвать свой возраст. Выше я отмечал, что наш маленький Поль знает свой возраст, едва начав говорить. Санчо Панса не может назвать точного возраста своей дочери, и, тем не менее, он ее очень любит: «Ей около пятнадцати, может, года на два старше или младше, во всяком случае, она большая, ростом с копье, свежа, как апрельское утро». Санчо - человек из народа. В ХУI веке даже среди прошедших школу, где современная привычка к точности уже наблюдалась и дети, безусловно, знали собственный возраст, любопытное представление о приличиях требует не называть его однозначно и прибегать к оговоркам. Когда Томас Платтер из Вале, гуманист и педагог, рассказывает о своей жизни, он, конечно, указывает время и место своего рождения, однако ему кажется необходимым сопроводить это осторожным комментарием: «Прежде всего, я ни в чем так мало не уверен, как в дате своего рождения. Когда мне пришла в голову мысль справиться о дне, когда я родился, мне ответили, что я появился на свет в год 1499 на сыропуст, как раз, когда звонили к мессе». Удивительная смесь неуверенности и точности. На самом деле не стоит воспринимать буквально эту странную оговорку - речь здесь идет о принятых тогда канонах поведения, последних отголосках времен, когда не знали точных дат. Поражает, что внешнее незнание превратилось в правило хорошего тона: именно так следовало отвечать собеседнику на вопрос о возрасте. В диалогах Кордье два школяра на перемене спрашивают друг друга: «Сколько вам лет? - Тринадцать, как я слыхал от моей матери». Даже когда навыки личной хронологии распространяются повсеместно, они не становятся положительным знанием и не рассеивают предшествовавший мрак вокруг возраста, еще какое-то время существующий в хороших манерах.


Тема возрастов жизни, возрастных периодов занимает большое место в псевдонаучных трактатах Средневековья. Используемая их авторами терминология может показаться чисто вербальной: детство и отрочество, юность и молодость, старость и дряхлость - каждое слово обозначает отдельный период жизни. Мы заимствовали некоторые из них для обозначения довольно абстрактных понятий (юность, старость), но эти значения не присутствовали в них изначально. На самом деле в те времена речь шла о научных терминах, ставших впоследствии общеупотребительными. «Возраст», «человеческий возраст», «возраст жизни» относились. В сознании наших предков к понятиям положительным, настолько общеизвестным, повторяемым и употребляемым, что они перешли, в конце концов, из области науки в повседневность. Сейчас невозможно представить себе важность возраста как понятия в представлениях о мире. Возрастной период был научной категорией того же порядка, что веси скорость для наших современников: это понятие при надлежало к системе описания и объяснения физических явлений, идущей от ионийской философской школы УI века до н. э. , которую средневековые компиляторы обнаружили в позднеримских текстах и которая вдохновляла еще первые печатные книги, популяризирующие науку в ХУI веке. Нашей целью не является ее точная формулировка и определение ее места в истории науки, нам важно только понять, до какой степени наука о возрасте становится общедоступной, как ее концепты проникают в повседневную интеллектуальную практику и что она представляет собой в обыденной жизни. Лучше понять существо проблемы нам поможет издание «Большого собрания всякого рода вещей». Речь идет о латинской компиляции XIII века, которая сама использовала тексты позднеримских авторов. Ее сочли необходимым перевести на французский язык, и она широко распространилась благодаря книгопечатанию: этот антично средневековый трактат был, следовательно, объектом популяризации еще в середине ХУI века.

«Большое собрание всякого рода вещей» - это энциклопедия примитивных знаний, священных и мирских, своего рода Большой Лярусс, правда, не рассматривающий понятия аналитически, а, скорее, дающий представление о сущностном единстве природы и Бога. Сведенные в единое целое физика, метафизика, естественная история, физиология и анатомия человека, медицина и гигиена, астрономия и теология. Двадцать томов о Боге, ангелах, первоэлементах, человеке, человеческом теле, болезнях, небе, времени, материи, воздухе, воде, огне, птицах и т. д. Последний том посвящен числам и мерам. Там же можно найти и некоторые практические советы. Одна научная мысль, ставшая впоследствии всеобщим достоянием, прослеживается на протяжении всего труда - мысль о единстве природы, тесной зависимости, существующей между природными явлениями, неотделимыми от явлений сверхъестественных. Идея об отсутствии противоречий между естественным и сверхъестественным была свойственна одновременно и народным верованиям, унаследованным от язычества, и физической науке, бывшей вместе с тем теологией. Я склонен полагать, что задержкой научного прогресса мы обязаны этой строгой теории единства природы в гораздо большей степени, чем авторитету античной традиции или Писания. Мы воздействуем на какой-либо элемент природы только тогда, когда считаем, что его можно изолировать. Начиная с определенного уровня взаимосвязи между элементами, любое вмешательство вызывает цепную реакцию и может пере вернуть мироздание: ни одна из космических категорий не обладает достаточной автономией, нельзя сделать ничего вне всеобщего детерминизма. И познание природы ограничивается изучением связей между явлениями на основе одной и той же причинности - знанием, которое предвидит, ноне изменяет. Иного выхода, кроме магии или чуда, из этой каузальности не существует. Один и тот же строгий закон регулирует сразу движение планет, жизненный цикл растений, отношение между стихиями, физиологию человека и его настроения и человеческую судьбу, благодаря чему астрология позволяет объяснить те или иные события в жизни человека в контексте всеобщего детерминизма. Еще в ХУII веке люди настолько часто прибегают к астрологии, что Мольер, этот яркий ум, избирает ее целью своих насмешек в «Блистательных любовниках».


Числовое соответствие представлялось тогда одним из ключей к глубинному единству: привычной была символика чисел ее можно обнаружить как в теологических рассуждениях, так и в описаниях, сделанных с точки зрения физической науки, естественной истории и магической практики. Например, соответствие между числом стихий, человеческих темпераментов и времен года - 4. Нам трудно представить себе этот образ огромного мира, в котором можно выделить лишь несколько соответствий. Наука позволяла сформулировать эти соответствия и определить сущности, ими связанные. Однако эти самые соответствия за несколько столетий успели перейти из области науки в область народных верований. Концепции, созданные в Ионии УI века, со временем были восприняты повседневным сознанием, и именно так люди представляли себе мир. Категории антично средневековой науки вошли в обиход: стихии, типы темперамента, планеты и их астрологический смысл, символика чисел.

Возрасты жизни служили также распространенным приемом описания биологии человека через скрытые связи внутри природы. Сама эта концепция, столь популярная, безусловно, восходит не ко временам расцвета античной науки, а к позднеримским драматическим спекуляциям - к УI веку. Фульгенций обнаружил ее в «Энеиде»: В крушении, которое терпит Эней, он увидел символ рождения человека посреди бури существования. Он толкует песни Н и IH как образ детства, падкого на сказочные истории и т. д. Арабская фреска восьмого века также уже изображает возрасты жизни.

Существует очень много средневековых текстов на эту тему. «Большое собрание всякого рода вещей» говорит о возрастах в УI томе. Здесь они соответствуют планетам, их 7: «Первый возраст - детство (enfance), которое сажает зубы, и начинается этот возраст с рождением ребенка и продолжается до семи лет, и в этом возрасте всякое существо называется дитя, что то же самое, что и не говорящее, - потому что в этом возрасте оно не умеет говорить, ни составлять в совершенстве фразы, так как зубы его еще не окрепли и не заняли своих мест, как говорят Исидор и Константин. За детством следует второй возраст, называемый pueri ia, и называют его так, потому что человек в этом возрасте подобен глазному зрачку, как говорит Исидор, и продолжается этот возраст до четырнадцати лет».


«Потом наступает очередь третьего возраста, его называют отрочеством (adolescence), которое длится, по Константину в его поучении, до 21 года, а согласно Исидору, оно длится до 28 лет, доходя до 30 и 35 лет. Возраст этот называют так из-за того, что человек становится способным родить себе подобного, говорит Исидор. В этом возрасте члены гибки и могут еще расти, получая силу и мощь от природного тепла. И вследствие этого человек в этом возрасте достигает размеров и силы, данных ему природой». (Между тем рост прекращается не только до 30 или35 лет, но и до 28. Прекращение роста, несомненно, происходило еще раньше в эпоху, когда раннее приобщение к физическому труду отвлекало ресурсы организма. )

«После наступает молодость (jeunesse) - она находится в середине меж всеми возрастами, и человек в этот период достигает своей самой большой силы. Молодость продолжается до45 лет, по Исидору, или до 50, если отталкиваться от других авторов. Возраст этот зовут молодостью из-за силы, которая есть в нем, чтобы помочь себе и другим, говорит Аристотель. Потом, как учит Исидор, наступает зрелость (senec - возраст, расположенный между молодостью и старостью. Исидор называет его тяжестью, потому что человек в этом возрасте очень тяжел в поступках и манерах; в этом возрасте человек еще не старый, но уже прошел молодость, как говорит Исидор. После этого возраста приходит старость (vieillesse) - одни утверждают, что она длится до 70 лет, другие - что она не кончается до самой смерти. Согласно Исидору, старость называется так, потому что старики превращаются в младенцев - они не понимают здравого смысла и на старости лишаются разума. . . Последняя стадия старости по латыни называется senies, а по-французски не имеет другого названия, только старость. . . Старик весь полон кашлем, харканьем и нечистотами (мы еще далеки от благородного старца Греза и от романтизма). До тех пор, пока не возвращается в пыль и прах, из которых был сделан».

Сегодня подобные рассуждения нам могут показаться просто словесным мусором - они имели смысл для своего читателя, близкий к смыслу астрологии: они говорят об отношениях, связывающих судьбу человека с судьбами планет. Подобное же универсальное соотношение вдохновило еще одну периодизацию, связанную с двенадцатью знаками зодиака, таким образом возрасты жизни прямо соотносятся с одной из самых популярных тем Средневековья, особенно готического, - календарными картинками. Одно из стихотворений XIV века, многократно воспроизводимое в ХУ и в ХУI веках, так развивает тему возрастного календаря:

Шесть первых лет человеческой жизни

Подобны январю,

Когда все слабо и бессильно,

Как и ребенок до шести годов.

Или в другой версии XIV века:
Того же рода и соотнесение возрастов с другой четверкой понятий. Похожие рассуждения будут повторяться в текстах вплоть до ХУI века.

Нужно хорошо отдавать себе отчет в том, что вся эта терминология, кажущаяся нам сегодня надуманной, в те времена отражала научные понятия, а также соответствовала общераспространенному пониманию жизни. Здесь мы снова сталкиваемся с трудностями адекватной интерпретации, поскольку сегодня у нас уже нет этого восприятия жизни: жизнь - как явление биологическое, жизнь - как социальная ситуация, но не более того.

И все же мы говорим «такова жизнь», чтобы выразить одновременно и наше смирение с чем-то непреодолимым и убеждение, что существует нечто вне биологического и вне социального, не имеющее названия, но волнующее, то, что мы ищем в хрониках скандалов или преступлений или о чем говорим: «да, это жизнь». Жизнь выходит тогда из скучных рамок повседневности и превращается в драму. для человека прошлого, напротив, речь шла о неизбежном, непрерывном и цикличном чередовании возрастов ЖИЗНИ - изображаемые то с юмором, то с грустью, они скорее отвечали общему и абстрактному порядку вещей, чем повседневному опыту, так как редко кому удавалось пройти все возрастные периоды в те времена высокой смертности.

Популярность темы «возрастов жизни» объясняет частое обращение к ней светского народного искусства. Тему эту можно найти в сюжетах капителей ХII века в Пармском баптистерии. Художник решил одновременно изобразить притчу о виноградаре, работниках 11-го часа и символику возрастов жизни. На первой картине виден виноградарь, возложивший руку на голову ребенка. Внизу надпись объясняет аллегорию детского образа, рука хозяина на плече молодого человека, который держит топор и животное. Последний работник отдыхает в стороне.


Но именно в XIV веке эта иконографическая традиция формирует основные черты, остающиеся неизменными почти до ХУIII века; они легко узнаются как на капителях дворца Дожей, так и на одной из фресок Эремитани в Падуе. Сначала возраст игрушек: дети играют с деревянной лошадкой, в куклы, с вертушкой и птицей на привязи. Затем школьный возраст: мальчики учатся читать или держать в руках книгу и письменные принадлежности; девочки учатся прясть. После наступает черед возраста любви или куртуазных и рыцарских игр: прогуливающиеся вместе юноши и девушки, ухаживания, свадьбы или охота на картинках мая в календарях. Затем возраст войны и рыцарства: вооруженный мужчина. И, наконец, возраст домоседства — возраст ученого человека или законника: старый бородатый ученый, одетый по устаревшей моде, перед своим пюпитром у огня. Каждый возраст соответствует не только определенному биологическому этапу, но и определенной социальной функции. Мы можем привести немало примеров очень молодых законников, но знание в распространенных представлениях - удел стариков.

Те же черты искусства XIV века мы обнаруживаем и на гравюрах более народного, более лубочного характера - с ХУI до начала XIX века там почти ничего не меняется. Эти картинки назывались «Возрастными ступенями», потому что на них изображались люди, соответствовавшие всем возрастам от рождения до смерти, один над другим. Они довольно часто стояли каждый на своей ступеньке лестницы - слева восходящей и нисходящей справа. В центре этой двойной лесенки, как под пролетом моста, стоит смерть в виде скелета с косою в руке. Здесь тема возраста пересекается с темой смерти, и совершенно не случайно: обе эти темы были среди самых популярных, гравюры с возрастными ступенями и плясками смерти повторяют вплоть до начала

XIX века канонические черты, установившиеся в XIV -ХУ веках. Но, в отличие от персонажей плясок смерти, чьи костюмы остаются без изменений и относятся к ХУ -ХУI векам, даже если гравюра датируется XIX веком, персонажи возрастных ступеней одеты по моде своего времени: на последних гравюрах XIX века появляются костюмы, в которых принимают первое причастие. Постоянство одних и тех же атрибутов тем более примечательно - это все те же ребенок верхом на деревянной лошадке, школьник с книгой и письменными принадлежностями, красивая молодая пара (юноша иногда держит в руках майское дерево - напоминание о праздниках юности и весны), военный в офицерском поясе либо с флагом в руках, - на нисходящей стороне люди одеты по моде прежних лет; там можно увидеть законника с сумкой для бумаг, ученых с книгами и астролябией, богомольцев - самое любопытное - с их четками.


От античных и средневековых философских изысканий осталась довольно богатая возрастная терминология. Когда вХУI веке эту терминологию решили перевести на французский язык, то оказалось, что наш язык не располагает таким огромным запасом слов, как латынь, по крайней мере латынь научных трактатов. В 1556 году переводчик «Большого собрания» без околичностей признает эту трудность: «По-французски это гораздо труднее, чем на латыни, так как в латыни семи возрастам (по количеству планет) дано семь разных имен, из которых во французском можно найти лишь три, а именно детство, молодость и старость».

Надо отметить, что молодость означала зрелые годы, и таким образом для юности не оставалось места. Подростковый период и юность до ХУIII века попадали под понятие детство. В латыни коллежей слова puer и adolescens употреблялись как синонимы и не имели особых оттенков. В Национальной библиотеке сохранились архивы коллежа иезуитов города Кана, среди них - список учащихся с оценкой их характера, Напротив имени мальчика 15 лет надпись bonus puer, а его тринадцатилетний соученик отмечен как op imus adolescens. Бай в своей книге посвященной одаренным детям, признает, что во французском языке не существует терминов, чтобы различить puer и adolescens. Есть лишь слово ребенок (enfan ).

В конце Средних веков его смысл был весьма расплывчатым. Это слово означает и путти (в XIV веке говорили «комната с детьми», когда речь шла о помещении, украшенном фресками с путти), и подростка, выросшее чадо с трудным характером, хулигана. В «Чудесах Богоматери» слово «ребенок» употребляется как синоним таких слов, как vale s, vale on, gапоп (парень, парнишка), fils, beau-fils (сын, пасынок). «Парнишка» - так можно сказать и о ребенке «еще недавно был забавным парнишкой, сейчас вырос, стал большим», и о молодом человеке - «красивый парнишка». Единственное слово, сохранившее эту очень старую неопределенность, это слово «gars», которое пришло в современный разговорный язык прямо из старо французского, сохранив свое значение. Своеобразный был ребенок, «столь ленивый и столь бесчестный, что не желает ни узнать ремесло, ни вести себя как достойный ребенок. . . Охотно же бывает в компаниях обжор и людей досужих, которые часто устраивают драки в кабаках и борделях, и не найдется одинокой женщины, которой бы он не учинил насилие». А вот другой пятнадцатилетний ребенок. «Несмотря на то, что он был красив и грациозен», он отказывает себе в удовольствиях - в верховой езде и посещении барышень. Отец его видит причину в робости: «Он еще совсем ребенок». На самом деле он посвятил себя Деве Марии. Отец понуждает его жениться: «Ребенок был наказан и насильно поведен». Он пытается сбежать, но получает смертельную травму на лестнице. Дева приходит за ним и говорит: «Милый брат, иди к своей суженой». «И ребенок испустил дух».


По календарю возрастов ХУI века в 24 года человек «сильный и добродетельный ребенок». «Ребенком становятся в восемнадцать лет».

Дело обстоит также еще и в ХУII веке: в донесении епископу 1667 года говорится, что в одном приходе «молодой ребенок около 14 лет от роду вот уже целый год по договоренности с жителями вышеназванного места учит читать и писать детей обоих полов и проживает в этом месте».

К концу ХУН века в старом значении слово «ребенок» употребляется лишь среди самых зависимых классов общества. Буржуазия его употребляет уже иначе, в современном ограниченном значении. Очень большая продолжительность детства, какой она представляется в повседневном словоупотреблении, происходит от безразличия, с которым тогда относились к чисто биологическим явлениям: никому и не приходит в голову провести границу детства после наступления половой зрелости. Понятие детства связанно с идеей зависимости: слова сын, парень, гарсон принадлежат еще и к словарю феодальных или сеньориальных отношений зависимости. Детство кончалось тогда, когда кончалась или становилась меньшей зависимость. Вот почему относящиеся к детям слова еще долго будут в разговорном языке фамильярным обозначением для людей низших сословий, находящихся в полном подчинении у других: лакеев, солдат, подмастерьев. «Малыш», это вовсе не обязательно ребенок, но молодой слуга (подобно тому, как сегодня мастер или начальник скажет о 2025-летнем рабочем: это славный малый или, наоборот, никчемный).

Так, в 1549 году принципал коллежа, учебного заведения, Бадюель напишет отцу одного из своих учеников по поводу повседневного обихода: «Для всего, что связано с повседневному служением, ему достаточно одного мальчика».

В начале ХУIП века словарь Фюретьера уточняет словоупотребление: «Ребенок является еще и дружеским обращением, когда хотят приветствовать, приласкать или уговорить сделать что-нибудь. Также, когда пожилой особе говорят "до свидания, матушка" ("салют, бабуля'" - в современном Париже), она отвечает "до свидания, дитя мое" ("пока, малыш"). Или же эта особа скажет лакею: "Малый, принеси мне то-то". Хозяин скажет рабочим: "Давайте за работу, ребята". Капитан скажет своим солдатам: "Смелей, ребята, держитесь стойко"». Солдат первого ряда, наиболее уязвимых, называли «отпетыми ребятами».


В ту же эпоху в высокородных семьях, где зависимость является следствием лишь физической неполноценности, относящиеся к детству слова, употребляются только применительно к раннему возрасту. В ХУН веке их употребляют все чаще: слово «малыш» (pe i enfan ) постепенно приобретает смысл, который мы ему придаем сегодня. В старину предпочитали говорить «малое дитя» (jeune fille), так еще продолжают иногда говорить и теперь. Это выражение можно найти в лафонтеновском переводе Эраз Ma (1714). Речь идет о девочке, которой еще нет и пяти лет: «Малое дитя едва начинает говорить». Слово «маленький» (pe i ) тоже приобретает особое значение в конце ХУI века: так называют учеников «малых школ», даже тех, кто уже вышел из детского возраста. В английском слово pe y39 имеет тот же смысл, что и во французском. В одном из текстов 1627 года можно встретить выражение li le pe ies40 - самые младшие ученики.

С началом Пор рояля и появлением вдохновленной им богатейшей педагогической и морализаторской литературы (которая, скорее, выразила общую потребность в моральном порядке, свидетелем которой я влился Пор рояль) лексические термины, относящиеся к детству, становятся более многочисленными и более современными: ученики Жаклины Паскаль 42§ разделены на «младших», «средних» И «старших». «Для малых детей, - все еще в соответствии с традицией пишет Жаклина - нужно еще больше стараться, чем для других, особенно, чтобы их накормить и приручить. В этом они похожи на маленьких голубков». Устав малых школ Пор-Рояля предписывает: «только младшим следует каждый день ходить на мессу». Появляются новые интонации для слов «душка, ангелочек». С ними начинается новое мироощущение ХУIII века и эпохи романтизма. Мадемуазель Леритье адресует свои сказки «молодым умам», «молодым особам»: «Эти образы подталкивают молодых особ к размышлениям, совершенствующим их разум». Выясняется, что век, который, как кажется, не уделяет никакого внимания детству, подарил нам выражения и словесные обороты, до сих пор часто употребляемые нами: в своем словаре на слове «ребенок» Фюретьер цитирует идиомы, знакомые нам с малых лет: «Испорченный ребенок, который рос, как хотел, без опеки. Собственно, мы скажем, что это уже и не ребенок - хитрость и расчет возникают весьма рано». «Невинен, как младенец». Не казалось ли нам, что эти выражения появились не раньше XIX века?


Однако язык ХУН века все еще довольно сильно заплетается, когда речь идет о детях: ему не хватает слов, которые в достаточной мере отделяют маленьких детей от более взрослых. Впрочем, такая же ситуация и в английском - слово ЬаЬу применяется и к большим детям. Латинская грамматика на английском языке, изданная Лили (ей пользовались с начала ХУI века до 1866 года).

Во французском языке существуют выражения, обозначающие, скорее всего, совсем маленьких. Таково слово poupar . В одном из «Чудес Богоматери» есть персонаж - «малыш». Он хочет накормить нарисованного младенца Иисуса. «Добрый Иисус, видя упорство и добродетель малыша, заговорил с ним и сказал ему: "Не плачь, чадо (poupar ), через три дня ты будешь вкушать со мной"». На самом деле poupar - совсем не то, что мы назвали бы малюткой, «ЬеЬе». Его еще зовут «служкой» (clergeon), он носит стихарь и прислуживает в церкви: «Это был один из тех детей малых, которые еще не знают букв и охотнее сосали бы грудь матери своей, чем были на божественной службе!» В языке ХУН-ХУIII веков poupar уже не означает «ребенок» - оно означает то, что мы сегодня, изменив слово, называем куклой (роирее).

Таким образом, французский язык вынужден заимствовать из других языков или из школьного и профессионального арго слова, означающие по-французски само понятие «маленький ребенок», на которое теперь обращают внимание: так было в случае с итальянским bambino, превратившемся во французское bambin. Мадам де Севинье употребляет его провансальский синоним pi choun - несомненно, она слышала его во время своего пребывания у Гриньянов48. Ее двоюродный брат де Куланж, не любящий детей, но, тем не менее, постоянно рассуждающий оних49, особенно настороженно относится к «трехлетним карапузам» (marmuse s) - это очень старое слово, ставшее теперь в современном просторечии marmo s - «соплякам с запачканными подбородками, сующим руки в тарелки». Точно так же употребляются слова из арго - латинского коллежа, спортивной или военной академии: «братец», «кадет», а когда детей много populo, или «мелюзга». Наконец, входит в привычку употребление уменьшительных имен и суффиксов: слово «дитятко» (fanfan) есть как у мадам де Севинье, так и у Фенелона.


Со временем эти слова поменяют смысл и будут означать ребенка маленького, но уже не совсем младенца. Останется еще одна лакуна - ребенок первых месяцев жизни; этот язы ковой пробел заш)лнится лишь в XIX веке с заимствованиемиз английского языка слова ЬаЬу, обозначавшего в XVIXVII веках ребенка школьного возраста. И это завершающий этап данной истории - с французским ЬеЬе самые маленькие обрели, наконец, имя.

Если словарный запас, относящийся к раннему детству, расширяется и все более специализируется, то по-прежнему остаются размытыми границы между детством и отрочеством, с ОДНой стороны, и категорией, называемой молодостью - с другой. Представления о том, что мы называем подростковым периодом, или юностью, еще не было, и оно долго не появится. Оно угадывается в XVIII веке в двух персонажах: один социальный - новобранец, а другой литературный - Керубино. В образе Керубино преобладает неопределенность периода полового созревания, акцент сделан на женоподобных чертах юноши, выходящего из состояния детства. Сам образ не нов: учитывая, что люди рано начинали самостоятельную жизнь, полные и гладкие формы мальчика перед вступлением в период половой зрелости придавали ему некую женственность. Этот факт объясняет легкость, с которой герои романов барокко начала XVII века переодеваются из мужчины в женщину и наоборот: например, завязывается дружба между двумя юношами или девушками, но один из них оказывается ряженым и т. п. Как бы ни были легковерны в любую эпоху читатели авантюрных романов, должен был существовать хотя бы минимум сходства между девочкой и безбородым еще мальчиком(я полагаю, что и брились тогда не слишком чисто). Тем не менее это сходство не осознается в качестве отличительной черты определенного возраста - подросткового периода. Мужчины безбороды и усов с не оформившейся внешностью - не подростки; они ведут себя уже как взрослые, они командуют другими людьми и сражаются. В случае с Керубино все наоборот - его женственность увязана с переходным возрастом, когда ребенок становится взрослым: она является символом определенного состояния на данном отрезке времени, времени, когда зарождается любовь.


У Керубино не будет наследников. Напротив, проявлением подросткового периода у мальчиков станет мужская сила, и подросток символизируется в XVIII веке новобранцем. Прочитаем афишу о наборе на военную службу конца ХУIII века. Она адресована «блестящей молодежи»: «молодые люди, желающие той же репутации, что и этот славный полк, могут обратиться к господину д'Амбруну. Они (вербовщики) вознаградят тех, кто доставит к ним стройных парней».

Самый первый тип современного юноши это вагнеровский Зигфрид: тема Зигфрида впервые выражает смешение чистоты (временной), физической силы, естественности, спонтанности, радости жить, которая сделает из юноши героя нашего хх века, века тинейджеров. То, что появляется в вагнеровской Германии, появится во Франции чуть позже - в 1900-х годах. «Юность», тогдашнее отрочество, станет литературной темой и объектом пристального внимания моралистов и политиков. Люди начинают всерьез задаваться вопросом, о чем думает молодежь, и публиковать многочисленные исследования о молодом поколении, например труды Масси и Анрио. Молодость выступает в качестве пристанища новых ценностей, способных оживить старое, больное общество. Нечто подобное наблюдалось уже в романтическую эпоху, но без четкой связи с возрастной группой, да и предназначалось это лишь для читающей публики, оставаясь сугубо книжной темой. И наоборот, понятие юности и самих молодых лет становится общепринятым и довольно банальным после войны 1914 года, когда фронтовики в массе своей оказались противопоставлены старым поколениям, оставшимся в тылу. Сначала юность обретает возрастной смысл у ветеранов: его можно обнаружить во всех воевавших странах, даже в Америке Дос Пассоса. Затем юность расширит свои границы - отодвинет детство назад, а зрелость вперед. Отныне даже брак, который уже не означает степенности, не прекращает пору юности: женатый юноша - один из наиболее специфических типов нашего времени; он выдвигает свои ценности, запросы и нравы. Так, мы переходим от времен без юности к временам, в которых юность самая привилегированная возрастная категория. Юным стараются стать как можно раньше и оставаться им как можно дольше.


Эта эволюция сопровождается параллельной, но направленной в противоположную сторону эволюцией старости. Известно, что в прежнем обществе старость наступала рано. Примеров много - мольеровские старикашки молоды по нашим меркам. Однако в иконографии старость не всегда предстает в виде немощного старца: старость начинается с выпадением волос и постоянным ношением бороды, живописный образ старика — просто лысый мужчина. Такой старик фигурирует на картине Тициана, изображающей возрастные категории. В ХУIII веке бытует общее мнение, что старик смешон сам по себе. Ротру хочет выдать свою дочь за пятидесятилетнего: «Ему всего 50. Да еще — ни зуба!»

Когда ему станет на десяток лет больше. он будет походить на старца Кино:
Над палкой. скрюченный. своей наш бравый старичок

Харкает. кашляет, сморкается - смотреть потеха

И кормит старыми россказнями Изабель до отупения.
В старой Франции старость нисколько не уважают: это возраст ухода от дел, возраст чтения книг, молитв и глупого брюзжания. В XVI-XVII веках образ полноценного человека молодого: военный в офицерском поясе на вершине возрастной пирамиды. Сегодня его назвали бы юным. Но в те времена он принадлежит ко второй возрастной категории, которую в ХУII веке называют молодостью и которая находится между детством и старостью. Фюретьер, все еще воспринимающий всерьез архаические проблемы периодизации человеческой жизни, склоняется к промежуточному понятию зрелости, однако признает, что оно не вошло в повседневный обиход: «Юристы объединяют в одну категорию молодость и зрелость». ХУII век узнает себя в этой командующей молодости, подобно тому как век хх в своих юношах.

Сегодня же старость исчезла, по крайней мере, из языковой нормы, где слово старик - «старикан» - еще существует с каким-то жаргонным налетом, с оттенком презрения или покровительственного отношения. Эволюция произошла в два этапа; сначала был уважаемый старец, седовласый старейшина, Нестор, дающий мудрые советы, патриарх, обладающий ценным опытом: старик Греза, Ретифа де ля Бретона и всего XIX века. Он еще не жизнедеятелен, но это уже и не развалина XVI-XVII веков. И сегодня среди прописных истин фигурирует то же почтение к старости. Однако это почтение, по правде говоря, лишено объекта, так как в наше время - и это второй этап — понятие «старик» ушло из нашей жизни. Его заменили «человек В возрасте» и «дама или мужчина, хорошо сохранившиеся». Пока еще буржуазное представление, но постепенно при обретающее признание народа. Технологическая идея консервации вытесняет биологическое и нравственное понятие старости.


Все происходит так, будто у каждой эпохи есть своя привилегированная возрастная группа и собственные правила периодизации человеческой жизни: «молодость» - привилегированный возраст ХУII века, детство - века XIX, подростковый период - ХХ столетия.

Эти вариации от века к веку связаны с демографической ситуацией. Они свидетельствуют о наивном толковании общественным мнением той или иной эпохи демографической структуры, о которой оно не может составить объективного суждения. Так, отсутствие юности, презрение к старости или, наоборот, исчезновение понятия «старость», по крайней мере, в Значении деградации и появление юности можно рассматривать как реакцию общества на изменение продолжительности жизни. Ее увеличение вызвало из небытия временные отрезки, уже поименованные учеными поздней империи и Средних веков, пусть и не существовавшие в повседневной жизни, а современный язык заимствовал древнюю терминологию, имевшую сугубо теоретическое происхождение, чтобы обозначить новые реалии: последняя перипетиястоль долгое время популярной, а ныне забытой темы «возрастовжизни».

В эпохи краткой жизни понятие «привилегированный возраст» имеет большее значение, чем в наши дни долгой жизни. В следующих главах мы будем особенно внимательны к признакам детства. Нам не следует забывать, насколько относительнопредставление о детстве по отношению к значению, признанному за «молодостью». Это время не принадлежит ни детям, ниюным, ни старикам: это будет время людей молодых.

Открытие детства

Средневековое искусство примерно до ХН века не касалось темы детства и не пыталось его изобразить. Трудно было бы представить, что пробел этот существует по причине отсутствия опыта или художественного мастерства. Скорее, в том мире не было места для детства. Миниатюра оттоновского времени (Х! век) дает впечатляющее представление о том, насколько художник искажает - с позиций нашего видения и ощущения - детскую фигуру и лицо! Сюжет: сцена из Евангелия, где Иисус просит пустить к нему малых детей. В латинском тексте сказано ясно: parvuli. Однако миниатюрист собирает вокруг Христа восемь настоящих мужчин без единой детской черты, они изображены лишь в меньшем масштабе. Только рост отличает их от взрослых. На французской миниатюре конца Х! века три ребенка, воскрешенные св. Николаем', тоже изображены в меньшем масштабе, чем взрослые, никакая другая черта, хотя бы в выражении лиц, не отличает одних от других. В очень редких случаях, когда художник рисует . обнаженную детскую натуру, он изображает мускулатуру взрослого человека. В Псалтыри св. Людовика Лейденского, датированной концом ХН! века, у Измаила вскоре после его рождения мышцы груди и живота, как у взрослого мужчины. Несмотря на то, что ХН! век относится с большим вниманием к изображению детства, прием остается тем же. В нравоучительной Библии св. Людовика дети появляются чаще, но понять, что это дети, можно только по их размерам. Эпизод из жизни Иакова: Исаак сидит в окружении двух жен и двух десятков низкорослых людей, достающих до пояса взрослого, это их дети6. Иов в награду за непоколебимую веру становится богатым, и иллюстратор, подчеркивая его богатство, помещает Иова между огромным стадом домашних животных (справа) и столь же многочисленной толпой детей (слева) - традиционный образ неразделимости богат ства и плодовитости. На другой иллюстрации к книге Иова дети изображены построенными по росту.


В другом месте - в иллюстрированных евангелиях из СентШапель ХН! века - в момент раздачи хлебов Христос и одиниз апостолов стоят рядом с маленьким человеком, который им по пояс. Несомненно, речь идет о ребенке, несущем рыбу. В мире романских художественных форм до конца ХН! века просто нет детей со свойственными им чертами - там люди уменьшенного роста. Отказ принять в искусстве детскую морфологию свойствен для большинства древних цивилизаций. Прекрасная сардская скульптурная композиция из бронзы IX века до рождества Христова представляет собой что-то вроде умиления богоматери: мать держит на руках тело достаточно большого сына8. Однако в каталоге говорится, что, возможно, имеется в виду ребенок: «Маленькая мужская фигурка может быть также и ребенком, который, следуя традиции, принятой другими народами в древние времена, изображался как взрослый человек». Все выглядит так, будто реалистическое изображение ребенка или идеализация детства - детской грации и форм - является уделом греческого искусства. Невозможно сосчитать маленьких Эротов в эллинистическую эпоху. Детство полностью исчезает из иконографии вместе с другими эллинистическими мотивами, и римская традиция возвращается к отказу от специфических черт детства, характерному для еще более древних, до эллинских, времен. Здесь не только простое совпадение. Мы отталкиваемся от мира представлений, которому детство не знакомо: историки литературы(монсеньор Кольве) делают то же замечание по поводу героико эпической литературы, где чудо-дети ведут себя столь же бесстрашно и обладают той же физической силой, что и настоящие герои. Это, безусловно, означает, что люди Х-Х! веков не задерживают своего внимания на детстве, не представлявшем для них интереса и даже не являвшемся частью реальности. Это наводит еще и на ту мысль, что в области нравов и привычек, а не только в эстетическом выражении детство считалось переходным периодом, быстро проходящим, о котором скоро забывали.

Такова наша отправная точка. Каким же образом человечество пришло к версальским карапузам и к детским фотографиям всех возрастов в наших семейных альбомах?


К ХН! веку появляется несколько детских типов, близких современному восприятию.

Первый - ангел, изображаемый в виде очень молодого человека, подростка: служка, как его называет дю Коломбье. Но сколько лет служке? Более или менее подросшие дети, воспитанные для того, чтобы помогать во время службы, предназначенные к принятию сана - что-то вроде семинаристов в эпоху, когда еще не существует семинарий и когда только латинская школа готовила клирикон. «Здесь - говорится В одном из "Чудес Богоматери - дети малого возраста, не знающие грамоты, которые с большим удовольствием сосали бы грудь (однако их отнимали от груди очень поздно, шекспировскую Джульетгу в три года все еще кормят грудью), чем исполняли божественную службу».

Например, реймский ангел будет уже, скорее, юношей, чем ребенком, но художник отметит с любовью некоторые плавные и округлые, немного женственные черты, свойственные очень молодым людям. Взрослые уменьшенных размеров с миниатюры периода правления Оттона уже далеко позади. Этот тип ангела подростка очень часто встречается с XIV века и существует До конца итальянского кватроченто: ангелы Фра Анджелико, Боттичелли и Гирландайо принадлежат к этому типу.

Второй детский тип станет моделью для всех детских изображений в истории изобразительного искусства: младенец Иисус или Богоматерь с сыном, так как детство связанно здесь еще и с тайной материнства и культом Девы Марии. Сначала Иисус остается, как на изображениях других детей, уменьшенной копией взрослого человека: маленький Бог-Отец во всем величии, представленный Сыном Божьим. Переход к более эмоциональному и реалистичному изображению ребенка начинается в живописи очень рано: на одной из миниатюр второй половины ХН века на Иисусе легкая, почти прозрачная рубаха, он обнимает за шею мать и прижимается к ней, щекой к щеке. С материнством Девы Марии раннее детство проникает в мир художественных образов.

В ХН! веке оно Вдохновляет художников на другие семейные сцены. В Библии с комментариями св. Людовика можно найти сюжеты, где родители изображены в окружении детей с тем же оттенком нежности, что и на хорах в Шартре; такова семья Моисея: супруги держатся за руки, а дети (уменьшенные взрослые) тянут свои руки к матери. Однако такие сюжеты редки: очарование раннего детства ограничивается младенцем Иисусом, и так продолжается до XIV века, когда, как известно, итальянское искусство даст толчок развитию этой темы, связав ее с материнской нежностью.


Третий детский тип появляется в эпоху готики: обнаженный ребенок. Маленького Христа почти никогда не изображают обнаженным. Чаще всего он, как и другие дети его возраста, предстает целомудренно завернутым в пеленки либо одетым в рубашку или платье. Он обнажится лишь в конце Средних веков. На тех нескольких миниатюрах Библии с комментариями, где есть детские сцены, обнажены только невинные младенцы и мертвые дети на суде Соломона. Образ юной наготы вошел в изобразительное искусство как аллегория смерти и души. Уже в до византийской иконографии V века, обозначившей первые черты будущего романского искусства, мертвые тела уменьшали в размерах.

Трупы меньше, чем живые тела. В Амброзианской «Илиаде» погибшие воины вполовину меньше живых. В традициях нашего средневекового искусства душа изображается в виде обнаженного бесполого ребенка. На картинах Страшного суда именно так выглядят души праведников, отправляющихся в лоно Авраама. Маленькая фигурка выходит изо рта умирающего - символ ухода души. Точно таким же образом символизируется и приход души в этот мир, идет ли речь о чудесном, непорочном зачатии - ангел, при несший Благую весть, передает в руки Девы Марии душу Христа, маленького обнаженного ребенкаI4 - или о зачатии естественном - супружеская пара лежит на кровати, внешне все выглядит пристойно, но между ними уже что-то произошло, так как маленький обнаженный ребенок спускается с небес и входит в рот женщины: «сотворение человеческой души природным путем».

На протяжении XIV и особенно ХУ веков эти средневековые типы развиваются в направлении, обозначившемся уже в ХН! веке. Мы уже отметили, что ангел-служка будет вдохновлять религиозную живопись и в ХУ веке, не претерпев значительных изменений. Напротив, тема младенца Христа начиная с XIV века будет становиться богаче и разнообразнее: ее успех и богатство воплощений свидетельствуют о развитии в коллективном сознании особого восприятия детства, присутствие которого в ХН! веке можно выделить только при очень внимательном рассмотрении и которого вовсе не существовало в Х! веке. В композиции с Иисусом и его матерью художники будут подчеркивать грациозные наивность и нежность, характерные для раннего детства: ребенок, ищущий грудь или собирающийся поцеловать или обнять свою мать; ребенок, играющий в детские игры - с привязанной за лапку птицей, с яблоком; ребенок, которого кормят кашей; пеленание ребенка. Каждое действие, связанное с темой, присутствует на картинах, и тот, кто хочет, без труда может его разглядеть. Эти черты эмоционального реализма довольно поздно выходят за пределы религиозной иконографии, впрочем, это и неудивительно - то же происходит с пейзажем и с жанровыми сценами. Как бы то ни было, композиция Девы с Ребенком меняется и становится более мирской, становится сценой из повседневной жизни.


Сначала очень робко, а потом все чаще и чаще религиозное изображение детства перестает ограничиваться маленьким Иисусом; начинает изображаться детство Девы Марии, внесшее по меньшей мере две новые и часто встречающиеся темы; первая тема рождения Марии: оживление царит в комнате у роженицы, новорожденную купают, пеленают и показывают матери; вторая - тема воспитания Марии: Дева учится читать по книге, которую держит св. Анна. Затем появляется детство и других свя тых: Иоанна Предтечи, товарища Иисуса по детским играм, св. Иакова и детей святых жен: Марии Саломии, Марии 3еведеевой. Возникает совершенно новая иконография, со множеством детских сцен и с явным стремлением изобразить вместе всех этих святых детей, с матерями или без них.

Появление этой иконографии, восходящей в основном к XIV веку, совпадает с расцветом детских историй в легендах и рассказах духовного содержания, таких как «Чудеса Богоматери». Она продержалась до ХУН века в живописи, на шпалерах и в скульптуре. У нас еще будет случай к ней вернуться, когда мы будем говорить о духовной практике детей.

И наконец, от этой религиозной иконографии детства отделится в ХУ -ХУ! веках светская иконография. Ребенок еще не появляется на изображениях один. Жанровая сцена развивается через преображение аллегорической условной иконографии, навеянной антично средневековым представлением о природе: возрасты жизни, времена года, основные чувства, стихии. Бытовые сцены и жизненные зарисовки вытесняют статические изображения символических персонажей. Ниже мы остановимся более подробно на особенностях этого процесса. А пока отметим, что ребенок становится одним из самых частых героев маленьких историй: ребенок в семейном кругу; ребенок и его товарищи по игре, часто взрослые; ребенок в толпе, но не сливающийся с ней - сидит на руках у матери или держит ее за руку; играет или писает, присутствует при чуде, стоит рядом со святыми мучениками, внимает проповеди, участвует в праздничной службе, например Сретения или Обрезания Господня); ребенок - подмастерье художника, ювелира и т. д. ; ребенок в школе - тема столь же частая, сколь и старая, она восходит к XIV веку и будет лежать в основе жанровых сцен вплоть до XIX столетия.


Еще раз оговоримся: жанровые сцены не посвящены исключительно описанию детства, но часто в образе главных или второстепенных персонажей присутствуют дети. Из этого можно сделать два вывода: во-первых, дети в повседневной жизни смешивались со взрослыми, и всякое скопление народа, будь то полевые и другие работы, массовые гуляния или игры, собирало вместе и детей и взрослых; во-вторых, внимание художников намеренно задерживается на изображении ребенка из его грации и живописности (вкус ко всему забавному развился в ХУ - ХУ! веках и совпадает по времени с первым проявлением чувств по отношению к раннему детству), художнику нравится выделять ребенка в общей толпе или группе. Две позиции, одна из которых представляется нам архаической, - сегодня, как и в конце XIX века, существует тенденция разделять мир детей и мир взрослых — тогда как другая предвосхищает современное восприятие детства.

Если корни образов ангелов, святых детей и их последующего иконографического развития находятся где-то, в ХН! веке, то именно в ХУ веке появляются два новых типа изображения ребенка: портрет и путти. Как мы уже заметили, в Средние века, по крайней мере начиная с ХIII века, ребенок присутствует на многих картинах, но не существует ни одного портрета того времени - портрета реального ребенка таким, каким он был в определенный момент своей жизни.

В надгробных барельефах (фигурках), описание которых сохранилось в каталоге Гэньер, ребенок начинает фигурировать очень поздно, в ХУ! веке. Любопытная деталь - он появляется сперва вовсе не на детской могиле или могиле родителей, а на могиле учителя. На надгробиях болонских профессоров изображается урок, который дает учитель в окружении учеников. Начиная с 1378 года кардинал де ла Гранж, амьенский епископ, заказывает изображение двух принцев, чьим опекуном он является, десяти и семи лет, на портале своего собора. Мысль о сохранении образа ребенка не возникала, если ребенок выжил и стал взрослым или если он умер в младенчестве. В первом случае детство - всего лишь переходный период, память о котором не стоит фиксировать; во втором случае, в случае смерти ребенка, ранний конец чего-то столь маленького не заслуживал запоминания - детей много и далеко не все переживут критический возраст! Это отношение преобладало довольно долгое время и люди старались родить побольше детей, дабы сохранить из них хотя бы нескольких. Еще в ХУН веке одна соседка, жена судейского чиновника, так успокаивает жалующуюся роженицу, мать пятерых «сволочат»: «Прежде чем они станут способны доставить тебе немало хлопот, ты потеряешь половину, если не всех». Странное утешение! Люди не могли слишком сильно привязаться к тому, что считалось возможной скорой потерей. Это объясняет слова Монтеня, немного странно звучащие для нашей чувствительности: «Я потерял двоих или троих в грудном возрасте, не то чтоб я не сожалел о них, но не роптал»; или мольеровскую фразу относительно Луизон из «Мнимого больного»: «Малышка не в счет». Общественное мнение, видимо, как и Монтень, «не различает в малых детях ни душевных движений, ни узнаваемых телесных черт». Мадам де Севинье при водит без тени удивления подобное выражение мадам де Коткен, упавшей в обморок при вести о смерти маленькой дочери: «Она была потрясена и сказала, что у нее никогда уже не будет такой милашки».

Никто не думал, что ребенок уже заключал в себе человеческую личность, как мы полагаем сегодня. Слишком многие умирали: «У меня они все умирали во младенчестве» - отмечает Мон тень. Такое безразличие - прямое и неизбежное следствие демографической ситуации в ту эпоху. В деревенской глубинке оно сохранялось вплоть до XIX века, конечно, с поправкой на христианство, уважающее у крещеного ребенка' бессмертную душу. Известный факт - в Стране Басков очень долго держался обычай хоронить в доме, под порогом или в саду умерших некрещеными детей. Может быть, это отголоски очень древнего обряда принесения жертвенных даров. Но хоронили рано умершего ребенка просто где придется, как закапывают сегодня какое-нибудь домашнее животное, кошку или собаку. Младенец столь мало значил и был связан с жизнью столь тонкими нитями, что никто не боялся, что он будет возвращаться после смерти, чтобы докучать живым. Отметим, что на гравюре, открывающей Tabula Cebe is, Мериан поместил маленьких детей в некую маргинальную зону между землей, откуда они выходят, и жизнью, куда они еще не вошли и от которой их отделяет портик с надписью: In roi us ad vi am. Не говорим ли мы еще сегодня «войти В жизнь» в смысле «покинуть детство»? Это довольно безразличное отношение к детству, как к хрупкому материалу, из которого лишь немногое сохраняется в целости, недалеко ушло от «бесчувственности» китайского или римского общества, где существовала практика детских базаров. Пропасть, пролегающая между нашим пониманием детства и его восприятием до демографической революции и появления ее предпосылок, очевидна. Она не должна нас удивлять, так как выглядит совершенно естественно в демографическом контексте той эпохи. Напротив, поразительно раннее развитие особого восприятия детства, когда демографическая ситуация еще не была благоприятной. Объективно, с точки зрения статистики оно должно было появиться гораздо позже. Можно допустить, что дело в любви ко всему забавному и милому в маленьком существе, в ощущении «игрушечности» детства - веселое подтрунивание над глупостями и наивностью мальпчки, «детские нелепицы», которые забавляют нас, взрослых, на которые смотрят, чтобы развлечься, как на «проделки мартышки». Это чувство вполне совместимо с безразличием по отношению к главной и определяющей части личности ребенка - его бессмертной душе. Новое увлечение портретом показывает, что дети выходят из анонимности, в которой они находились из-за малых шансов выжить. Примечательно появление в эпоху демографического расточительства самой потребности сохранить, зафиксировать черты ребенка, впоследствии выжившего или умершего. Портрет умершего ребенка, в частности, доказывает своим существованием, что к ребенку уже не относятся как к неизбежному побочному продукту. Эта позиция не исключает противоположной установки, как у Монтеня, жалующейся роженицы и Мольера - они сосуществуют до ХУIII века. Лишь в конце ХУIII века с появлением маль тузианства и распространением контрацепции исчезнет мысль о неизбежности такого расточительства.


Появление в ХУI веке портрета умершего ребенка отмечает очень важный момент в истории чувств. Сначала этот портрет просто надгробное изображение. Ребенок изображается на могиле своих родителей. На репродукциях в каталогах Гэньер очень маленький ребенок часто рядом с матерью или же в ногах покоящихся. Все могилы ХУI века: 1503, 1530, 1560 годы. Среди столь же любопытных могил Вестминстерского аббатства отметим могилу маркизы Винчестерской, умершей в 1586 году. Сама маркиза изображена лежащей в натуральную величину, на передней стенке надгробия фигурирует маленькая статуэтка ее супруга, преклонившего колени, и крошечная могила ребенка. В том же Вестминстере граф и графиня Шрусбери изображены на надгробии (1615-1620) лежащими, их дочь стоит у них в ногах на коленях, молитвенно сложив руки. Отметим, что дети, окружающие усопших, не всегда изображают умерших: просто вся семья собирается вокруг главы, как если бы это было в момент последнего вздоха. Однако рядом с живыми - изображение уже умерших детей. Их различает одна деталь - последние меньше первых и держат в руках крест (могила Джона Коука в Холкхэме, 1639) или же череп: на могиле Коупа Эйли в Хамблдоне (1633) четыре мальчика и три девочки окружают усопших. Один из мальчиков и одна из девочек держат в руках череп.

В тулузском музее августинцев есть любопытный триптих из кабинета Дю Межа. Две крайние картины датированы 1610 годом. С каждой стороны от изображения снятия с креста коленопреклоненные дарители, муж и жена. Им по шестьдесят три года. Рядом с мужчиной виден ребенок, он одет в костюм, который носят дети до пяти лет - платье и фартук девочки29, на голове - большой колпак, украшенный перьями. Яркая одежда ребенка, зеленое с золотым, подчеркивает строгость черных костюмов дарителей. У этой 63-летней женщины не может быть сына пяти лет. Речь идет об умершем ребенке, несомненно единственном, о котором пожилая чета хранила память: они захотели видеть его рядом с собою в его самом прекрасном наряде.


Дарить церквям картины или витраж было благочестивой традицией, в ХУI веке даритель изображался там со всей семьей. В немецких церквях можно до сих пор увидеть множество такого рода картин, размещенных на стенах или колоннах, которые являются семейными портретами. На одной из них, относящейся ко второй половине ХУI века и находящейся в церкви св. Себастьяна в Нюрнберге, видно стоящего рядом с двумя уже большими сыновьями отца и шестерых мальчиков, которых трудно отделить друг от друга, так как один стоит за спиной у другого и они почти сливаются. Не умершие ли это дети?

Похожая картина, датированная 1560 годом и хранящаяся в музее Брегенца, снабжена надписями с указанием возраста детей: три мальчика - одного, двух, трех лет, пять девочек - одного, ' двух, трех, четырех и пяти лет. Самая старшая - пяти лет - изображена в одежде младшей, годовалой, то же можно сказать и о ее росте. В семейной сцене ей оставили ее место, как если бы она была жива, но изобразили ее в том возрасте, в котором она умерла.

Выстроившиеся таким образом семьи являются произведениями наивными, монотонными, неумелыми и лишенными стиля: авторы и модели в основном неизвестны. Совсем другое дело, если даритель обращается к известному живописцу - тогда историки искусства предпримут все необходимые шаги для идентификации персонажей со знаменитого полотна. Так было в случае с семьей Меер, изображенной Голь6ейном в 1526 году у ног Девы Марии. Мы знаем, что из шести персонажей композиции трое умерли в 1526 году: первая жена Якоба Меера и два сына от нее, один умер в десять лет, другой в более юном возрасте, младший нарисован обнаженным.

Речь идет об обычае, ставшем с ХУ! до середины XVII века повсеместным. В Версальском музее хранится картина Нокре (1615-1672) с изображением семей Людовика XIV и его брата. Полотно знаменито тем, что король и принцы наполовину обнажены, как боги Олимпа. Обратим внимание на одну деталь: у ног Людовика XIV Нокре расположил картину, на которой видны два ребенка, умерших в грудном возрасте. Ребенок сначала появляется рядом с родителями на семейных портретах.


Каталоги Гэньер упоминают о надгробиях с изображением ребенка без взрослых уже с конца ХУ! века: одно - 1584 года, другое -1608-го. На ребенке одежда, свойственная его возрасту - платье, и колпак, похожий на головной убор на картине «Снятие с креста» из Тулузы. Когда Яков за два года (в 1606 и 1607 годах) потерял двух дочерей (одну в возрасте трех дней, другую - двух лет), он приказал изобразить их на вестминстерских надгробиях в праздничных нарядах, а младшую - в колыбельке из алебастра, где все аксессуары, от кружев на белье до чепца, были воспроизведены с точностью, чтобы создать иллюзию реальности. Надпись указывает на религиозное чувство, придающее этому трехдневному ребенку личностный характер: Rosula Regia ргае-ргорего Fa o decerp a, paren ibus erep a, u in Chris i Rosario refloresca .

Кроме надгробий, детские портреты без родителей до конца ХУ! века довольно редки: дофин Карл Орланд кисти Муленского мастера (еще одно свидетельство почтения к детям, рано ушедшим из жизни). В начале же ХУН века они становятся весьма многочисленны, чувствуется, что наконец появляется привычка с помощью искусства художника фиксировать преходящие черты детства. На портретах ребенок отделяется от семьи, подобно тому как веком раньше, в начале ХУ! века, семья отделяется от религиозной части на картинах с дарителями. Отныне ребенок изображается один иради себя самого: это огромное нововведение ХУН века. Онстанет любимой моделью. Примеров тому множество; среди известных мастеров - Рубенс, Ван Дейк, Франс Хальс, Ленен, Ф. де Шампень. Одни портреты изображают малолетних принцев, например детей Карла I (Ван Дейк) или Якова (Ларжильер), другие - детей знатных сеньоров, как три мальчика, старший из которых со шпагой, у Ван Дейка. У Ленена иШампеня можно найти изображения обеспеченных буржуа. Иногда на картине ставят имя и возраст, как того требовал обычай в отношении знатных людей. То ребенок один (Ф. Шампень, Гренобль), то живописец собирает нескольких детей из одной и той же семьи. Здесь речь идет о стилистически банальных портретах многочисленных неизвестных художников, чьи картины часто встречаются в провинциальных музеях или в антикварных лавках. Каждая семья теперь хочет обзавестись портретом своих чад, причем пока они еще дети. Этот обычай зародился в XVII веке, и никогда не прекращался - фотография в XIX веке приняла эстафету у живописи, отношение к детству не изменилось.


Прежде чем закончить с портретом, важно отметить детские изображения ex-vo 031, появляющиеся то здесь, то там. Есть они и в музее при кафедральном соборе в Пуи, а на выставке 1958 года, посвященной ХУН веку, был удивительный портрет больного ребенка, что тоже можно отнести к ex-vo o.

Таким образом, несмотря на то, что демографические условия не претерпевают больших изменений с XIII по XVII век, и то, что детская смертность остается на очень высоком уровне, эти хрупкие существа воспринимаются по-новому и за ними признается право быть чем-то особенным, право, в котором отказывали раньше - как если бы общественное сознание лишь сейчас открыло для себя, что душа ребенка тоже бессмертна. Совершенно очевидно, что новое значение, придаваемое личности ребенка, связано с более глубокой христианизацией нравов.

Появление интереса к ребенку на целый век опережает перелом в демографической ситуации, который можно отнести примерно ко времени открытия оспопрививания: частная переписка, как, например, письма генерала Мартанжа, показывает, насколько семьи торопились поставить прививки своим детям; эта забота о предупреждении оспы способствует становлению образа мыслей, благоприятствующего практической гигиене и позволяющего уменьшить смертность среди населения, частично уже компенсированную все более широким контролем за рождаемостью.

Другой неизвестный для Средних веков вид изображения ребенка - путти, маленький обнаженный мальчик. ОН появляется в конце XIY века, и в нем узнается воскрещенный эллинистический Эрот. Тема обнаженной детской натуры принимается с восторгом даже во Франции, где итальянизмы встречают ощутимое сопротивление. У герцога Беррийского, судя по инвентарным книгам, была «детская комната», то есть комната, украшенная шпалерами с изображением путти33. Ван Марль задается вопросом, «не называют ли иногда писари, составляющие инвентарную опись, детьми этих полуязыческих ангелочков - "путти", столь часто украшающих настенную роспись второй половины ХУ века»?


В ХУI веке - и это хорошо известно - путти заполнят живопись, станут декоративным мотивом, повторяющимся повсюду до навязчивости. Тициан употреблял или, скорее, злоупотреблял им: достаточно упомянуть «Триумф Венеры» из Прадо.

ХУН век, кажется, не пресытился путти ни в Риме, ни в Неаполе, ни в Версале, где эти создания сохраняют еще старое название - «карапузы» (marmouse s). Не осталась в стороне и религиозная живопись: средневековый ангел-служка превращается в пут

ти. Отныне ангел (за исключением ангела-хранителя) уже не будет являться в образе прекрасного юноши (как еще случается на полотнах Боттичелли), он станет тоже маленьким голеньким амуром, даже если иногда его нагота слегка прикрыта облаком, клубами пара или тканью - чтобы не ранить строгую пост тридентскую мораль. Нагота в стиле путти настигает и младенца Иисуса и других святых детей. Если полная нагота кажется неуместной, достаточно ее сделать лишь менее откровенной, нужно лишь избегать надевать на Иисуса слишком много одежды или слишком туго заворачивать: его можно увидеть в момент, когда мать начинает его распеленывать, либо ему обнажают плечи и ноги. Дю Коломбье уже отмечал по поводу работ Луки делла Роббиа в Воспитательном доме, что невозможно представить себе детство без обнаженной Haтypой. Это пристрастие к детской наготе связано, очевидно, с модой на наготу вообще, в античной манере, наблюдающейся даже в портрете. Оно распространяется и вскоре охватывает все виды изобразительного искусства: достаточно вспомнить Версаль или плафон виллы Боргезе в Риме. Вкус к путти имеет более глубокие корни, чем мода на античную наготу, он соответствует появлению широкого интереса к детям и детству.

Как и детский средневековый образ - ребенок Святого семейства, аллегория души или ангел, путти не были ни в ХУ, ни в ХУI веках конкретными детьми. Это тем более примечательно, что тема путти зарождается и развивается одновременно с детским портретом. Но дети с портретов ХХУГ веков никогда или почти никогда не бывают обнаженными. Они или завернуты в пеленки, порой даже если стоят на коленях, или на них одежда, соответствующая возрасту и происхождению. Люди не представляли себе настоящего реального ребенка, пусть и очень маленького, в наготе ребенка мифологического и декоративного, и это различие сохраняется довольно долго.


Последним эпизодом в истории детской иконографии станет наложение декоративной наготы путти на детский портрет, это явление нужно также отнести к ХУН веку. Конечно, отдельные портреты обнаженных детей встречаются и в ХУI веке. Они довольно редки: возможно, один из самых старых портретов - умерший в раннем возрасте ребенок семьи Мееров на картине Гольбейна, он сразу напоминает о средневековой аллегории души; в одном из залов дворца в Инсбруке есть фреска, на которой Мария- Терезия решила собрать всех своих детей: рядом с живыми в слегка прикрытой наготе изображена умершая принцесса.

На полотне Тициана написанном между 1571 и 1575 годам!

Филипп вручает аллегорической Победе своего сына, инфанта Фердинанда. Фердинанд совершенно обнажен, он напоминает многочисленных тициановских путти, и, похоже, его забавляет ситуация - путти часто изображаются во время игр.

В 1560 году Веронезе§ пишет семью Куччина-Фиакко, поклоняющейся Мадонне с младенцем: согласно традиции, трое мужчин, в том числе отец, одна женщина - мать, шестеро детей. С правого края - женщина, часть ее тела не видна, на руках у нее обнаженный ребенок, она его держит точно так же, как Мадонна, сходство подчеркивается еще и ее одеждой, не соответствующей эпохе. Женщина эта явно не мать - она как бы отдалена от центра полотна и изображена не полностью. Кормилица недавно родившегося младенца? На картине голландского художника середины ХУI века П. Артсена - семья: отец, сын лет пяти, четырехлетняя девочка, мать сидит и держит на коленях маленького обнаженного мальчика.

Существуют, безусловно, и другие примеры, которые можно обнаружить в результате более подробных изысканий — они встречаются еще не часто, чтобы продиктовать новую моду.

В ХУН веке они становятся более многочисленны и более эмоциональны: Елена Фурман держит на руках обнаженное дитя, отличающееся от банального путти, конечно, прежде всего сходством с матерью, но еще и тем, что на голове у него колпак с пером - детский головной убор того времени. Младший из детей Карла I, кисти Ван Дейка (1637), изображен обнаженным рядом со своими братьями и сестрами - он слегка прикрыт простыней, на которой лежит.


«Когда Лебрен' пишет в 1647 году портрет банкира и коллекционера Ябаха у него дома на улице Сен-Мери, пишет Л. Откер - он показывает этого сильного человека, одетого в повседневное, со сбившимися чулками, в момент, когда он комментирует жене и сыну свое последнее приобретение. Другие его дети тоже присутствуют, самый младший гол, как младенец Иисус - он лежит на подушке, и одна из сестер играет с ним»39. Маленький Ябах больше, чем обнаженные дети Гольбейна, Веронезе, Тициана, Ван Дейка и даже Рубенса, похож на современного младенца перед объективом фотокамеры. С тех пор образ обнаженного младенца войдет в норму, станет необходимым условием жанра и все маленькие дети, которых так старательно одевали в эпоху Ленена и Филиппа де Шампеня, будут изображаться обнаженными. Эту норму можно наблюдать как уЛаржильера, художника богатых буржуа, так и у Миньяра, придворного живописца: младший сын великого дофина§ на портрете кисти Миньяра (Лувр) лежит обнаженным на подушке, рядом сидит его мать. Чем не маленький Ябах?

Ребенок или совсем гол, как на портрете графа Тулузского работы Миньяра, или его наготу едва прикрывает бант с развязанным на всякий случай узлом - как ребенок с серпом Ларжильера, или он одет, но его одежда не очень походит на ту, что носят повседневно, это скорее некое неглиже, из-под которого проглядывает обнаженное тело - таковы портреты детей де Белля. Там открыты ноги и ступни - И портрет герцога Бургундского, написанный Миньяром, где на герцоге нет ничего, кроме легкой рубашки. Не стоит дальше следовать за этим мотивом, ставшим общепринятым. Его логическое завершение находится в семейных фотоальбомах, с обложками «фотохудожников» рубежа веков: дети, выставляющие для снимка напоказ свои хорошенькие попки - в другое время они у них надежно прикрыты штанишками или пеленками, маленькие девочки и мальчики, одетые по Случаю в легкие прозрачные рубашки. Не было такого ребенка, которого не запечатлели бы нагим, в образе, напрямую унаследованном от путти эпохи Возрождения - удивительна живучесть декоративного, по сути, мотива во вкусах обывателя как из буржуазной среды, так и из простонародья; античный Эрот, вновь обретенный в ХУ веке, и теперь служит моделью для «художественных портретов» XIX и ХХ веков.


Читатель не мог не заметить, насколько важен ХУН век для развития отношения к раннему детству. Именно в ХУН веке одиночные портреты детей становятся многочисленны и банальны: Также именно в ХУН веке семейные портреты имеют тенденцию группироваться вокруг ребенка, который становится центром композиции. Это особенно поражает на семейном портрете Рубенса, где рука матери лежит на плече ребенка, а рука отца сжимает детскую руку, или на портретах Франса Хальса, Ван Дейка, Лебрена, где образы целующихся, обнимающихся и играющих детей своей нежностью оттеняют важность собравшихся вокруг них взрослых. Художники барокко придают таким образом групповому портрету отсутствующий в нем динамизм. В ХУН веке ребенок занимал привилегированное место в жанровых сценах.

Огромно количество общепринятых детских сцен: урок чтения светский вариант обучения Богоматери из религиозной иконографии XIY и ХУ веков, урок музыки или просто читающие, рисующие и играющие девочки или мальчики. Невозможно перечислить все эти темы, во множестве существовавшие в живописи, особенно в первой половине века, а затем и в гравюре. Далее, мы видели, что во второй половине ХУН века нагота становится неотъемлемым атрибутом детского портрета. Собственно, открытие детства начинается именно в ХН! веке, и мы можем проследить, как это происходило, по вехам в истории изобразительного искусства, по иконографии ХУ -ХУ! веков. Однако свидетельства становятся особенно многочисленны и показательны с конца ХУ! и в ХУН веках.

Доказательство - ярко выраженное пристрастие в тот период к маленьким детям, их манерам, «жаргону». Мы уже отмечали в предыдущей главе, что именно тогда у детей появились новые имена - бамбино, карапуз, фан-фан. Взрослые также находили забавным запоминать детские выражения и употреблять их слова, то есть слова, которые употребляли кормилицы, общаясь с детьми. Очень редки случаи, когда до этого периода в литературном произведении, даже для домашнего чтения, как-то отражается детский язык. Тем более удивительно найти его примеры в «Божественной комедии»: «В тысячелетье также сгинет слава. И тех, кто тело ветхое совлек, и тех, кто смолк, Сказав "ням-ням" и "вава"». «Ням-ням» (рарро) означает хлеб. Это слово существовало в современном Данте французском языке papin. Его можно встретить в одном из «Чудес Богоматери», в чуде о ребенке, пытавшемся накормить изображение Иисуса на руках Мадонны. «Он приложил хлеб (papin) к его устам со словами: "Откушайте, милый добрый младенчик, пожалуйста". И когда вкушена была малая толика того хлеба, то служка сказал: "Откушайте же, младенчик, Бог в помощь. Вижу, умираешь ты с голоду. Ням-ням немножко моего пирога или лепешки"». Так что совершенно неясно, свойственно ли это слово только детям или оно принадлежит повседневной норме. Как бы там ни было, «Чудеса Богоматери» и многие другие тексты XIY века свидетельствуют об определенном пристрастии к детству. Хотя можно говорить о редких случаях обращения литературы к детскому Жаргону до ХУН века. Но в ХУН веке их множество. Несколько примеров. Пояснительные надписи из сборника гравюр Бузоннеи Стеллы, датированного 1657 годом44. Этот сборник содержит серию изображений играющих путти. Рисунки не отличаются оригинальностью, но комментарии в ужасных доморощенных стихах употребляют жаргон маленьких детей, перемешивая его с арго молодых школяров, так как границы раннего детства все еще остаются очень размытыми. Путти играет с деревянной лошадкой, под картинкой надпись [еdada - конек на детском языке.


Играют путти в кости, одного не взяв, А тот, обидевшись, Возится с щенком.

«Ням-ням» XIY -ХУ веков вышло из употребления, по крайней мере среди детей из буржуазных семей, должно быть потому, что не было специфически «детским» словом. Появились другие детские слова, остающиеся в употреблении и поныне: dada, ou ou.

Кроме этого языка кормилиц путти употребляют еще и школярский арго или арго военных академий. Игра в повозку: А мелюзга, как царь, катится В роскошной быстрой колеснице.

Мелюзга (populo) - это школьная латынь. В таком же детском значении мадам де Севинье скажет о детях г-жи Гриньян: «Эта мелочь».

Маленький игрок выделился благодаря своей изобретательности: «Этот кадет, кажется, рисковый». Кадет (cade ) - термин, употреблявшийся в академии, заведении, где в начале ХУН века молодые дворяне учились обращению с оружием, верховой езде и военным искусствам. Слово осталось в застывшем выражении «кадетское училище».

Во время игры в мяч:

Раздевшись, легкие и свободные, Дети, едва в отпуску, Соревнуются на ракетках. . .

Быть в отпуску (on campos) - выражение, употреблявшееся в военной академии и означавшее получение увольнительной. Оно входит в повседневную языковую норму, и его можно встретить у мадам де Севинье.

В бане. Пока некоторые плещутся:

Другие ж пьют, не закусив,

Все за здоровье товарищей. . .

Товарищ (camarades) тоже новый термин, скорее всего, его корни в военном жаргоне (может быть, его переняли от немецких наемников?), а впоследствии это слово попало в академии. Его, по большей части, употребляют в разговорном языке в буржуазных семьях - и народный язык его не использует, предпочитая«приятель», «дружок» (copain).

Но вернемся к жаргону раннего детства. В «Проученном педанте» Сирано де Бержерака Гранже называет своего сына « ou ou». Слово ЬопЬоп, «конфетка», которое, я думаю, пришло из языка кормилиц, вошло в повседневную норму вместе с выражением и «ну просто ангелочек» и «вот такая кроха», которые употребляет мадам де Севинье.


Мадам де Севинье фиксирует даже звукоподражания у своей внучки, еще не умеющей говорить, которая живет с ней, и пишет мадам де Гриньян в Прованс: «Она очень забавно разговаривает: титота, тетита или тотата».

Уже в начале XYII века Эроар, личный врач будущего Людовика XIIP, старательно заносит в свой дневник все высказывания своего подопечного, его манеру произносить «сто, посему». Мадам де Севинье, описывая поведение своей внучки (она ее называет «моя крошка», «мое пузико»), рисует жанровые сцены в духе Ленена или Босса , более жеманные, чем у граверов конца века и живописцев XYIII столетия. «Наша девочка темноволосая красавица, у нее все есть - вот она подходит ко мне, целует меня - я вся в ее слюне! Но она никогда не кричит». «Меня целуют, меня узнают, и при виде меня она смеется, она называет меня просто мамой» (а не доброй матушкой, как обычно называют бабушек). «Я ее очень люблю. Мы ее подстригли: сейчас у нее чудная прическа, она ей изумительно подходит. У нее прекрасный цвет лица, совершенное тельце и грудка. Она делает тысячу мелочей - ласкается ко мне, крестится, просит прощения, приседает, целует мне руку, пожимает плечиками, танцует, поднимает подбородок - и всегда прекрасна во всех отношениях. Я могу заниматься ею часами». Множество матерей и кормилиц разделяют чувства мадам де Севинье. Но ни одна из них еще не считает их достойными подобного описания. Эти «литературные» сцены из жизни ребенка полностью соответствуют сюжетам живописцев и граверов того времени: открытие детства, детского тела, детских манер и речи.